«Люди понимали, что умрут, и выли». Как россиянка оказалась единственной выжившей в авиакатастрофе и что ей пришлось пережить потом

«Люди понимали, что умрут, и выли». Как россиянка оказалась единственной выжившей в авиакатастрофе и что ей пришлось пережить потом

24 августа 1981 года над Завитинском столкнулись гражданский самолет Ан-24РВ, следовавший из Комсомольска-на-Амуре в Благовещенск, и бомбардировщик Ту-16К, осуществлявший разведку погоды. Инцидент произошел на высоте пять километров, а из 38 человек, находившихся на обоих воздушных судах, выжила только 20-летняя жительница Благовещенска Лариса Савицкая. Она возвращалась домой из свадебного путешествия с Владимиром Савицким. После падения Лариса очнулась и сразу увидела мертвого мужа — ей предстояло провести рядом с ним и другими погибшими три дня. За всё, что ей пришлось пережить, она получила компенсацию (!) размером в 75 рублей. Вскоре она переехала с маленьким сыном в Москву, и ее след потерялся. Только однажды появилась информация, что она якобы умерла. Но режиссер Дмитрий Суворов не поверил этому слуху и нашел Ларису, а потом и уговорил ее участвовать в производстве художественного фильма «Одна», основанного на минувших трагических событиях. На октябрь запланированы самые сложные съемки — сцена разлома самолета. «Лента.ру» взяла у Ларисы большое интервью, в котором та рассказала о своей жизни до трагедии и о том, что происходило в самолете во время крушения, и о том, как ей удалось выжить.

– Я родилась в Благовещенске, – рассказывает Лариса. – Детство было хорошим, советским. Обычная семья: мама, папа, родственники. Меня любили. В школе бальными танцами увлекалась, коньками. В общем, спортивной девочкой была. После окончания школы поехала в Москву поступать в МГУ на биофак. Но так вышло, что я опоздала на часть вступительных экзаменов, а на философский факультет поступить не смогла, поскольку изначально готовилась к другим экзаменам. Вернулась в Благовещенск. Мама с папой настаивали на том, что у меня должно быть высшее образование. Я выбрала вуз, где поменьше было экзаменов, и поступила – в пединститут, хотя желания учиться на преподавателя у меня не было. А с моим будущим мужем Владимиром мы познакомились на проводах в армию нашего общего знакомого. Мы и до этого знали друг друга, в одну школу ходили, но не общались. Я просто знала, как он выглядит – и всё. Красавец был, статный такой парень. Ну вот… проводил он меня в тот раз до дома, свидание назначил. Встретились как-то, погуляли да и разбежались. Прошло два месяца. Встретились случайно на новогодней дискотеке. Пришел туда и Вовка с другом, увидел меня – обрадовался. «Пойдем, – говорит, – покажу тебе наш институт», — говорит. А учился он в мединституте. Конечно, всё закончилось романтично. Я его на Новый год в свою компанию пригласила, а потом, после сессии, мне уезжать надо было в Москву. Так по Москве скучала — не передать! Из Москвы он хотел меня встречать уже с моими родителями. Я несколько раз меняла билет, не хотела возвращаться, и он каждый день встречать приходил. Уже когда приехала, мама мне говорит — ну нельзя так, он же тебя встречает всю неделю. С тех времен мы и стали строить отношения.

– Однажды вы с ним сходили на итальянский фильм «Чудеса еще случаются». Он основан на реальных событиях – в 1971-м в джунглях перуанской Амазонии разбился самолет, упав с высоты 3,2 тысячи метров. Спаслась только Джулиана Кепке, она потом еще две недели выживала среди кайманов и змей. Знаю, вы подсмотрели, как героиня фильма вцепилась в поручни кресла, когда падал самолет, и вы потом использовали эти знания. А как вы вообще попали на этот фильм?

– Да случайно мы на него с Вовой сходили, примерно за год до случившегося. Не помню, чтобы нам его рекомендовал кто-то. Просто одна из случайностей. Не знаю, что было в нем самым ярким. Фильмы ведь тогда по-другому снимали. Сама авиакатастрофа там была показана чуть-чуть, с этой девчушкой в кресле и потом – обломки самолета. Ничего сверхъестественного или особенного. Там интереснее было, как она выживала, потому что это в фильме показывали детально.

– Встречи с Владимиром у вас довольно быстро переросли в супружество. Как он сделал вам предложение?

– Рано выходить замуж я не боялась. Вовка однолюбом был, я не сомневалась в нем никогда. Вот если смотреть, кто в отношениях любил больше — так это он. А мне и свадьба-то не особо нужна была, это его, скорее, желание было. Он очень по-взрослому на это смотрел. И где мы жить будем, спланировал, и даже имена детям будущим дал. Ну а с предложением так вышло. Он пришел к нам в институт, и кто-то из моих одногруппников пошутил, что мы уже как женатая пара. Ну пошутили и пошутили, а Вовка всерьез воспринял, и в тот же день сделал предложение. Я посмотрела на него тогда и поняла, что отказывать и не хочу, и не могу. Так и пошли в ЗАГС после занятий. Вот и всё. А свадьбу мы дома сыграли, его родители, мои родители… Два свидетеля – моя подружка, его друг. Скромно. Было это в конце апреля, незадолго до трагедии. На свадьбе мне запомнилось, как Вовка ко мне подошел и говорит: «Сейчас тебя украдут, но ты не бойся». Украли на самом деле. Повезли кататься куда-то. Когда приехали уже из ЗАГСа, надо было на руках занести невесту, а жили на четвертом этаже. Занёс. Вообще, он часто меня на руках носил… А в августе — свадебное путешествие… Мы сначала в Крым поехать хотели, но не смогли достать путевку. Решили тогда – к родственникам. Сначала к моим, в Большой Камень, это между Владивостоком и Находкой, а потом к его — в Комсомольск-на-Амуре. В Большом Камне мне не очень нравилось, хотя я и до свадебного путешествия там бывала. Природа в тех местах, конечно, потрясающая. Рыбу мы там ловили, камбалу. Очень вкусно. Но в августе – душно, дышать нечем. И я от жары мучилась сильно. А уже после визита к его родственникам мы с Вовой возвращались в Благовещенск. Как будто роковой полёт всё откладывали… Раздражало это, конечно. А кого бы ни раздражало? Мы ещё и встали рано утром в тот день, спать хотелось, и такое состояние было, усталости, что ли? Но я хорошо запомнила и людей, и саму посадку, и как в самолет заходили. Не знаю даже, почему.

– Но это вас, в итоге-то, и спасло?

–  Так получилось, что самолет был полупустой, и стюардесса просила всех пересесть вперёд. А мы не хотели, потому что в хвосте вибрации меньше. Потом ещё сидевшие сзади нас пассажиры пересели вперёд, и мы их места заняли. То есть, получается, еще ближе к хвосту. Я это отчетливо помню, потому что, когда разорвался самолет, кресло, в котором мы сидели первоначально, разломилось и улетело с другим куском, там бы никто не выжил. До столкновения я спала. У меня такая усталость была, я даже не помню, как мы взлетели. При столкновении Ан-24 стал разваливаться по частям, обломки были в итоге разбросаны на семь километров.

– Вы на небольшом куске хвоста, который отделился от самолета, спланировали на землю, как лист. Удар о землю смягчил березняк. Как же вы все это пережили изнутри?

В какие-то моменты казалось, что я вроде прихожу в себя, начинаю делать что-то, думать. По-настоящему, мне кажется, осознание всего только в больнице пришло. То есть так-то соображала, но дальше какого-то определенного действия мысль не шла. Сначала сильно ударилась головой о соседнее кресло: я сознание потеряла. А когда очнулась, уже лежала в проходе. Потом подумала, что если так упаду, лёжа, то мне очень больно будет. Подняла глаза и увидела пустое кресло. Дальше – стоп-кадр как из того, увиденного недавно фильма: девчонка падала в кресле и держалась за поручни. Она в облаках, и у меня здесь тоже — облака. Еще дождь шел с утра, пасмурная была погода, облачность и все молочное — как в тумане. Я не осознавая решила, что мне надо сесть в это кресло. Самое интересное: сначала я это сделала, а потом поняла, что произошло. Как будто что-то подсказывало, вело меня. Мозг настолько четко на спасение был заточен, что все посторонние мысли уходили. Для меня эти восемь минут падения вечностью казались. Влезла в кресло, вцепилась в него. Ждала землю, чтобы сгруппироваться.

– А когда всё произошло, как вели себя люди?

Про остальных вообще ничего не помню, кроме крика. Вой людей, которые понимали, что умрут. Я осознавала только себя. И Володю видела. Я еще во время падения поняла, что он погиб. Ему обломком голову задело и кровь не останавливалась. И по пальцам, по рукам, по костюму кровь… Кресло, в котором я сидела, в итоге сломалось, поэтому в себя я пришла полулежа,, немного боком. Первым я мужа увидела, он прямо на уровне моих глаз был. Сидел в кресле и как будто спал. На этом же куске самолета, помимо нас, были мужчина и женщина. Она сидела впереди на втором ряду кресел, её лица не было видно. И был мужчина, лежал вниз лицом.

– Я общался с голландкой Аннетт Херфкенс, которая в 1992 году летела с женихом на Як-40 и разбилась во вьетнамских джунглях. Когда она увидела жениха, то сразу отползла как можно дальше. У нее были разбиты ноги, но она через боль все равно ползла, потому что физически не могла находиться в том месте, где он погиб. А вы как действовали?

У меня ничего такого не было. Первые два дня я рядом была, никуда не «уползала». А на третий уже пробовала искать дорогу. Может, на подсознательном уровне это и было, что я «уползти» пыталась. Но тогда мне это в голову не пришло. Конечно, шок глушил. Двигалась я с трудом, потому что очень больно было переворачиваться, дышать. Ребра же тоже сломаны были. Но все равно двигалась. А на третий день так вообще ушла людей искать: запомнила шум, мне почему-то казалось, что от машин. И мысль такая проскочила, ну раз спасатели не ищут, надо самой. И пошла. Я понимала, что и переломы есть, и ногу свою опухшую видела, но, видимо, сработал все тот же инстинкт самосохранения: нужно было пить, и я шла пить. Нужно было какое-то укрытие от дождя сделать, и я сделала. Думаю, дело в том, что рассчитывать можно было только на себя, и в такой стрессовой ситуации мозг просто игнорировал и страх, и боль.

– Было страшно, что где-то могут быть медведи? Тайга же!

Да, там были медведи, мне потом уже спасатели сказали. Я еще в первую ночь рычание слышала. Но о том, что они действительно напасть могут, как-то не думала. Не до того было. А вот что было реальным, так это комары… Мучение, конечно. Ладно бы просто облепили. Но еще звон такой в ушах стоял. Я сначала не понимала, что это – сотрясение мозга, или гул, или комары… На второй день дождь пошел, их поубавилось. Потом я сообразила себе на голову пакет надеть, чтобы хоть лицо не облепляли. Чтобы не мерзнуть, я сначала плащ нашла себе какой-то, но он легкий был очень. Костер развести в дождь я тоже не могла. Да и спички, которые у Вовки в кармашке были, я только на третий день нашла. Как раз перед спасателями. Так что холодно было очень.

– А как добывали питье, еду? Говорят, вы даже нашли палку колбасы.

–  Когда очнулась в первый день, очень пить хотелось. Нашла лужицу какую-то рядом, там чистая вода была. И вот ее зачерпнула и выпила. Есть не хотелось, не до того было. Какая там колбаса… Я слышала вертолеты, и сигналы им подавала: нашла чехол красный от кресла и стала махать. Они меня видели с чехлом этим, но подумали, что это повариха у геологов развлекается. Там рядом где-то их лагерь был. А на третий день, когда я пошла уже людей искать и вернулась, в итоге, обратно, у меня даже облегчение было: я к этому обломку как к дому вернулась. Потому что я понимала, что до людей могу и не добраться, а вот у самолета меня точно найдут. И так курить хотелось… Я ведь только на третий день вспомнила, что у Вовки в кармашке сигареты и спички. Достала, а там всё мокрое. Стала на груди сушить. Потом хотела костер разжечь, но как раз после перекура как раз спасатели появились.

– Первыми вас нашли Виктор Барабаш и Николай Андросов. Андросов мне рассказывал (увы, минувшим летом он скончался, а Барабаш — немного раньше), что вы даже разговаривали с ними, отвечали на вопросы. Откуда же у вас были силы?

Глаза у всех, конечно, округлились, когда они меня увидели. Они еще и выглядели как инопланетяне, в шапочках. Барабаш вместе с моим дедом работал, и он сразу сказал, что знает моего отца. Дал платок лицо вытереть. Я его до сих пор храню, дома лежит. Надо было вывозить меня оттуда как-то, и они начали березы пилить – сама я идти уже не могла, как людей увидела, так силы и кончились. А им надо было вертолет посадить и меня в него положить соответственно.

 

Режиссер Дмитрий Суворов и Лариса Савицкая во время съемок фильма «Одна» // Фото: Сергей Кузнецов

 Ну а когда положили уже, я даже просила меня приподнять, в окошко посмотреть. Очень хотелось.

– А как вас лечили? У вас же столько травм было… И позвоночник в пяти местах повредили, и переломы руки и ребер, и зубы почти все выбило.

На вертолете меня в Завитинск доставили – и сразу в реанимацию. Самая близкая от леса больница была. Рентгены, обследования. А мне в тот момент больше всего есть хотелось и переодеться, потому что одежда-то сырая, да и не ела я три дня. Дали мне кашу холодную, какую-то ночнушку… Сделали рентген утром и вечером, сказали, что каких-то серьезных переломов нет, все здорово и можно отправлять. Ребро перебинтовали сломанное и грудную клетку. Приехал дед, а с ним два друга, группа поддержки такая на машине. Больница предлагала на «скорой» везти, а я отказалась. В итоге, на машине мы уже в Благовещенскую больницу поехали. Там первую неделю только капельницы ставили, потому что сотрясение мозга сильное было. А еще через месяц меня выписали… по ошибке. И через четыре дня забрали снова в травматологию. Там уже реклинатор (позволяет равномерно распределять на позвоночник нагрузку, что приводит к восстановлению мышечного тонуса и нормальной подвижности позвонков, — прим. «Ленты.ру»), растяжка, всё, как положено. Психологической помощи никакой не оказали, хотя больше всего голова пострадала. Инвалидности по совокупности травм тоже не дали.

– Как изменилась ваша жизнь в Благовещенске?

Всё омертвело для меня как-то… В той квартире, где мы с Вовкой жили, я оставаться уже не могла. И тогда мама захотела в Хабаровск меня перевезти, потому что тяжело это было все слишком.

– А позже вы оказались в Москве вместе с сыном Гошей. Ходил даже слух, что вам в столице выделила жилплощадь авиакомпания в качестве компенсации. Как же всё-таки было на самом деле?

– Тогда людям всё компенсировали, так как полагалось по закону. За погибшего Володю дали 150 рублей, мне — 75 (Лариса Савицкая входит в Книгу рекордов Гиннесса как человек, получивший самую мизерную компенсацию за авиакатастрофу — прим. «Ленты.ру»). И квартиры никакой мне не дали, конечно. В Москву же я переехала, когда второй раз в МГУ поступала. На этот раз на психофизиолога.

– А как вы познакомились со вторым мужем?

Мы по переписке познакомились в интернете — в 2008-м. Тимофей уже психофизиологией занимался, а я тогда только начинала во всё это вникать. И чат у нас был такой, рабочий. Мы переписывались несколько месяцев сначала, и так получилось, что влюбились: он мне стихи собственного сочинения писал, помогал. Мы даже жениться по интернету хотели, еще до того, как вживую друг дружку увидели. А сейчас у нас фирма своя, полиграфы делаем. Изобретатель в нашей паре — Тимофей, а я ему помогаю во всем. Изобретать – это же всегда интересно. И это самая любимая работа моя. Вот последнее из изобретенного — модуль под названием «Интервью». Специально для сценария к фильму делалось. Его можно будет в дальнейшем использовать и при очной ставке (расследованиях), и в процессе создания фильмов, и для работы фокус-групп.

– Столько лет прошло… Уже отпустило?

Нет, не могу сказать, что отпустило. Есть такие вещи, которые времени неподвластны. И я думаю, что эта — одна из них. Для меня это все вспоминать лишний раз и рассказывать — огромное усилие над собой, потому что события оживают в памяти сразу.

– Тяжело летать после тех событий? Бывает, что паника начинается?

Нет, не бывает, хотя все почему-то об этом спрашивают. Ну не падает снаряд два раза в одно и то же место, я в этом уверена. Поэтому и не паникую.

– Фильм «Одна» — что он для вас?

Это такой способ сказать всем, что в любой ситуации, даже очень трудной, нужно верить и идти до конца. Конечно, немалую роль сыграло и то, что меня тогда спас тот кадр с девчонкой в кресле. И очень хочется сделать так, чтобы и этот фильм кому-то помог. А как проект он уникален для меня тем, что я никогда прежде ничем таким не занималась. Это новый опыт — трудный и интересный. С Надей Калегановой, которая играет меня в этом фильме, мы хорошо ладим, она бойкая такая, талантливая. Похож ли Максим Иванов. на Володю? Даже не знаю, что ответить… Похожи чем-то, да.

Однажды вы прекратили давать интервью. С чем это было связано? Слишком тяжело вспоминать? Раздражало повторять одно и то же?

Я просто потеряла интерес ко всему этому. Вспоминать тяжело, и вопросы действительно одни и те же. Это же каждый раз бередить, ворошить, боль себе причинять. А потом я выходила с этих интервью и не понимала: зачем это, кому это, для чего? И ведь хорошо еще, если слова не переврут и от себя не добавят, чего в голову придет. И такое часто бывало. Так вот в какой-то момент и перестала.

– Довольны ли вы в целом своей жизнью, своей судьбой?

Конечно, довольна! У меня все ингредиенты для этого есть, как мне быть недовольной? И сын, и внучка уже, и супруг-изобретатель любимый, и работа моя. Я вообще считаю, что судьба меня всем этим наградила!

– Кого вините в трагедии?

– Результаты расследования мне отдали спустя 20 лет после этой истории. Если честно, давно никого не виню.

Беседовал Станислав Купцов

Поделиться статьёй