ПАМЯТЬ: К 95-ЛЕТИЮ ПИСАТЕЛЯ В.П. АСТАФЬЕВА. РОДИЛСЯ В СЕЛЕ ОВСЯНКА. УМЕР В КРАСНОЯРСКЕ

ПАМЯТЬ: К 95-ЛЕТИЮ ПИСАТЕЛЯ В.П. АСТАФЬЕВА. РОДИЛСЯ В СЕЛЕ ОВСЯНКА. УМЕР В КРАСНОЯРСКЕ

СУМЕРНИЧАНИЕ В ОВСЯНКЕ

Что на нас в тот день нашло – не знаю, но вдруг под вечер мы, не сговариваясь, сидя в разных кабинетах и даже на разных этажах редакции, засобирались в Овсянку.

– Может, к Виктору Петровичу съездим? – без обиняков спросила меня, приоткрыв дверь, коллега. Я даже не удивилась.

– И меня что-то в Овсянку сил нет как потянуло. Да неудобно: вдруг занят… Может, гости. Может, работает. К тому же, без звонка. Обычно же заранее договаривались.

– А если исключение из правил? – не отступала коллега.

– Уговорила. Двум смертям не бывать! Седлай!

И мы, «оседлав» все лошадиные силы редакционной «Волги», понеслись в Овсянку. Ехали молча, а думали, как потом выяснилось, об одном: о хозяине маленького домика на улице Щетинкина. И думали одинаково – с неясной тревогой. Хотя и поводов-то для волнения не было: писатель жив-здоров, работает над новой книгой, всё путём. А тревога занозой засела где-то в стороне сердца, и хоть ты что делай – саднит! Но, ясен пень, недаром же понесло нас в Овсянку, по сути, на ночь глядя!.. Когда подкатили к небольшеньким окошкам астафьевского домика, уже вечерело. На село наползали влажные сумерки, улицы, и без того не шибко оживлённые, опустели вовсе. Тишина стояла – писк комара, избравшего тебя своей жертвой и летевшего в твою сторону с отчаянием камикадзе, казалось, слышался на другом конце села. И создавалось впечатление, будто такая же тишина расползлась таинственным образом по всей Вселенной. Было тревожно и немного жутко… Не успели мы припарковаться на обочине, как отворилась знакомая калитка, и на улицу вышел хозяин – во фланелевой клетчатой рубашке, поверх которой была накинута его видавшая виды душегрея.

– О! Хорошо, что приехали! – воскликнул Виктор Петрович, не слушая наших извинений. – Со вчерашнего вечера жду. Давайте-ка, проходите быстро в дом, а то прохладно уж стало…

Мы удивлённо переглянулись и засеменили радостно за писателем в его творческую келью. Тогда, само собой, не было на стене этой знаменитой избушки громоздкой музейной вывески, а на месте нынешнего массивного бронзового «дуэта» (Астафьев с женой Марией Семеновной) росла яблонька, а под ней был небольшой столик, за которым Виктор Петрович обычно и беседовал с гостями, если погода позволяла. Через небольшие сенцы прошли на кухню, где обычно и любили сиживать, когда наезжали к Виктору Петровичу в гости. Угромоздившись на табуретках, опять принялись было извиняться, что нагрянули без предупреждения: мол, поздно уже наверно…

– Конечно, поздно! – с шутливой сердитостью согласился вдруг хозяин. – Ишшо вчера надо было нагрянуть. Ждал-ждал. Никого! Ладно хоть сегодня сообразили. Щас картошки вам пожарю. И он направился в сени, но тут уж я взяла власть в свои руки:

– Давайте-ка, Виктор Петрович, тогда я жарёхой займусь. Не царское это дело – картошку чистить. Классик всё-таки…

– Ишь, Золушка выискалась, самозванка! Царя-классика нашла. Ну чисти-чисти… Да и водичку тогда заодно вскипяти, чаю попьём, – распорядился Виктор Петрович и снова без всяких объяснений добавил: – Хорошо, девки, сделали, что приехали. Молодцы!

…Картошка поспела быстро, чай и того быстрее. За нехитрой трапезой мы проговорили несколько часов. Обо всём. Неспешно, тихо, без привычных шумных споров и хохота. В небольшой комнатушке становилось всё сумеречнее, но никто из нас и не подумал зажигать свет. Будто все, не сговариваясь, боялись потревожить ту вселенскую тишину, которую мы ощутили, подъехав к астафьевскому домику. Как будто никого, кроме нас, нет во всем мире – неожиданно взбрела мне в голову нелепая мысль. И я вздрогнула. Вздрогнула оттого, что Виктор Петрович вдруг сказал, словно услышав, о чём я думаю: «Вчера такое одиночество неожиданно ни с того ни с сего навалилось на меня… Будто я остался один-одинёшинек в целом свете. Просто смертная тоска. Вот уж точно было тошнёхонько. Как я ждал, чтоб кто-нибудь приехал! И как назло – ни души. И сегодня – никого. Хорошо – вы догадались… примчались». Он вдруг хитро сощурил здоровый глаз и улыбнулся своей – простите за штамп, но это истинная правда, – неповторимой астафьевской улыбкой: «А вы ведь, поди, по делу прилетели, свиристёлки? Интервью, поди, о смысле жизни опять вам подавай? Ну доставайте свою технику. Что с вас взять, журналёрки…»

– Ну уж, сразу свиристёлки-журналёрки. Да нет с нами никакой техники, – призналась я, чем вызвала немалое удивление Астафьева.

– Неужто просто так примчались?

– Представьте себе! Что-то потянуло неудержимо. Вот и приехали. Думали: если не вовремя – прогоните…

– Когда я вас прогонял-то? – вскинулся хозяин.

– Ну и это мы учли. Душа у вас добрая, подумали: авось, и вернёт, если даже прогонит сначала. Сильно посумерничать с вами захотелось. Слыхали такое слово, Виктор Петрович? –  допытывалась я. – Бабушка моя его любила.

– Слыхал, – просто и душевно ответил Астафьев. – Хорошее слово. Бабушкино. И посумерничали вроде ничо, а? На сердце полегчало.

– Сумерничание всегда душу отогревает. Поедем мы по домам, Виктор Петрович? И, правда, поздно уже.

– Давайте – с Богом! Заезжайте как-нибудь, потянет дак. Так уж и быть, не прогоню, – рассмеялся Астафьев. Он нарочно выбрал такую манеру общения: значит, угадали мы с визитом, не огорчили Виктора Петровича, свалившись как снег на голову… – Таких гостей чо не привечать! Картошки сами нажарят – сами съедят и хозяина не забудут накормить. Ну с Богом, с Богом…

Он вышел проводить нас за калитку, где и встретил, молча смотрел вслед, пока машина тихонько выруливала от его домика на главную улицу. На прощанье я оглянулась. Виктор Петрович – то ли увидел, то ли нет – но именно в это мгновенье махнул рукой: езжайте! Сердце моё сжалось – от тревоги и нежности.

…Мы летели в большой город по давно знакомой дороге. Я уже хорошо понимала, что же, как магнитом, потянуло нас этим вечером в Овсянку. Одиночество и тоска великого русского писателя. Так бывает. Редко, но бывает, когда смертная тоска всего лишь одного человека приобретает вселенский масштаб, и душа, созвучная душе этого человека, чувствуют его тоску. Сознание ещё не понимает, что же произошло, а душа уже начинает метаться. Рвётся на помощь…

…Прошло около года, если не больше. Мне доводилось по-прежнему частенько заезжать к Виктору Петровичу по самым разным делам, но мы ни разу не вспоминали о том вечере в Овсянке. Я, честно говоря, подумала, что он и забыл о нём: мало ли всяких эпизодов было в его жизни, да и работал он последнее время много.

В один из приездов в академгородковскую квартиру Виктора Петровича, он, по сложившейся традиции, подписал только что вышедшую книгу и протянул мне. Но меня позвала на кухню Мария Семеновна, жена писателя, помочь по хозяйству, и я не успела прочитать дарственную надпись. Только в машине раскрыла свежий томик. На белом листе дорогим астафьевским почерком было выведено: «Людмиле Винской – в память об овсянском сумерничании. С благодарностью и любовью. Виктор Астафьев». А рядом его же рукой нарисован любимый цветок – стародуб. Очень его любил Виктор Петрович.

…Вот и сейчас, стоило мне вспомнить о давнем сумерничании в Овсянке, душа снова рванулась туда. И вы не поверите – улетела ведь, не спросив хозяйку. Впрочем, я и не возражаю. Вернётся – может, расскажет, что там да как…

Людмила ВИНСКАЯ, редактор пресс-службы общества «Русский Салон» в Стокгольме.

Овсянка, Красноярский край – Красноярск – Стокгольм

Поделиться статьёй