«УХОДИЛИ МЫ ИЗ КРЫМА СРЕДИ ДЫМА И ОГНЯ…» К 120-ЛЕТИЮ ПОЭТА-БЕЛОЭМИГРАНТА НИКОЛАЯ ТУРОВЕРОВА

«УХОДИЛИ МЫ ИЗ КРЫМА СРЕДИ ДЫМА И ОГНЯ…» К 120-ЛЕТИЮ ПОЭТА-БЕЛОЭМИГРАНТА НИКОЛАЯ ТУРОВЕРОВА

Конечно, в 1968 году замечательный фильм Евгения Карелова «Служили два товарища» мы смотрели не теми глазами, что сейчас, но невыносимые, показанные сострадательно сцены Белого исхода из Крыма потрясали нас и тогда. Занозой на всю жизнь в нас остался трагический эпизод с офицером, роль которого исполнил Владимир Высоцкий. Поручик Брусенцов видит с борта корабля своего плывущего вслед коня, и стреляется. Мне было девять лет, и я не знал тогда, что на эту сцену создателей фильма вдохновило стихотворение поэта-белоэмигранта Николая Туроверова (на снимке он в 1920-м), которое теперь можно считать его самым знаменитым произведением.

Уходили мы из Крыма 
Среди дыма и огня; 
Я с кормы все время мимо 
В своего стрелял коня.

А он плыл, изнемогая, 
За высокою кормой, 
Всё не веря, всё не зная, 
Что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы 
Ожидали мы в бою! 
Конь всё плыл, теряя силы, 
Веря в преданность мою.

Мой денщик стрелял не мимо — 
Покраснела чуть вода… 
Уходящий берег Крыма 
Я запомнил навсегда.

Стихотворение 1940 года. Как видим, написано через два десятилетия после разлуки с Родиной. Написано с не отпустившей болью. При жизни поэта вышло пять книг стихотворений: «Путь» (1928) и «Стихотворения» (1937, 1939, 1942, 1965), а также исторические очерки, издания (о Суворове, атамане Сирко, на смерть есаула Чернецова), статьи в газетах на русском языке: Pensée Russe («Русская Мысль»), Renaissance («Возрождение») и др. Многочисленны и неопубликованные рукописи Туроверова. В России открыто начали читать поэта только в конце ХХ века. Но и сейчас издают Туроверова мало. Племянник поэта Николай Александрович Туроверов рассказывает нам в частном письме из Лиона, где и проживает: «Мой дядя начал писать во время учебы в Каменске, но самые важные произведения создал с 1922 г. и до конца 1960-х гг. Он многое почерпнул из русской культурной жизни во Франции в период между двумя войнами (русские балеты, художники, литература…). После Второй мировой войны в среде русской эмиграции были разногласия по вопросам политического выбора, сделанного во время войны. К сожалению, творческая жизнь русской эмиграции постепенно затихла в 1960–1970-е гг. вместе с исчезновением первой волны русской эмиграции».

+++

Родился Николай Туроверов 18 (30 по н.с.) марта 1899 г. в Старочеркасске, Всевеликое Войско Донское (ныне станица Старочеркасская в Ростовской области) в семье донского казака, судебного следователя. В конце 1902 г. семья переехала из Старочеркасска, где первое упоминание Туроверовых по данным ростовского архива отмечено с 1670 г., в Каменск. Биографы обращают внимание, что все члены семьи Туроверовых носили отчество «Николаевич». Николаем Николаевичем был и отец поэта. Мать, Анна Николаевна, была запорожских корней. Младший брат поэта, Александр Николаевич, родился в 1903 г. Будущий поэт в три года был посажен на коня, с пяти — свободно ездил верхом. Семь классов гражданского образования получил в Каменском реальном училище. В 17 лет вольноопределяющимся ушел на фронт. С 1917 г. после артиллерийской школы сражался с немцами в лейб-гвардии Атаманском полку в течение последнего года Первой мировой войны. Был быстро произведен в урядники, в сентябре 1917-го — откомандирован на Дон, чтобы в ускоренном порядке учиться на офицера. В качестве портупей-юнкера Туроверова зачислили в Новочеркасское военное училище. Был демобилизован после перемирия в Брест-Литовске (декабрь 1917 г.), вступил с братом в отряд есаула Василия Чернецова, командира и организатора первого белого партизанского отряда на Дону, которого за удаль и бесстрашие называли «донским Иваном-царевичем». Отряд Чернецова, состоявший преимущественно из учащейся молодежи, стал прикрытием Новочеркасска от красных атак и чуть ли не единственной действующей силой атамана А.М. Каледина. За неоднократное участие в боях юнкер Н. Туроверов был произведен в хорунжие. Чернецов погиб под станцией Глубокой в самом начале 1918 года. Потом, с февраля по апрель 1918 г., был Степной поход: из Новочеркасска в Сальские степи под командованием походного атамана П.Х. Попова двинулось около двух тысяч штыков. Три четверти добровольцев составляли 17–18-летние юноши; казаки-фронтовики предпочитали отсиживаться дома. Воевать приходилось через каждые два дня из трех: отряд выдержал 28 боев за 80 дней. Воспоминания о Степном походе, конечно, тоже не оставят Туроверова: в 1931 г. в Париже он напишет, помянув и проходивший одновременно Ледяной поход генерала Л.Г. Корнилова:

Не выдаст моя кобылица, 
Не лопнет подпруга седла. 
Дымится в Задоньи, курится 
Седая февральская мгла.

Встаёт за могилой могила, 
Темнеет калмыцкая твердь 
И где-то правее — Корнилов, 
В метелях идущий на смерть.

Запомним, запомним до гроба 
Жестокую юность свою, 
Дымящийся гребень сугроба, 
Победу и гибель в бою,

Тоску безысходного гона, 
Тревоги в морозных ночах, 
Да блеск тускловатый погона 
На хрупких, на детских плечах.

Мы отдали всё, что имели, 
Тебе, восемнадцатый год, 
Твоей азиатской метели 
Степной — за Россию — поход.

А вот трагичное, но и возвышенно-светлое, глубоко христианское стихотворение 1947 года:

Было их с урядником тринадцать, — 
Молодых безусых казаков. 
Полк ушёл. Куда теперь деваться 
Средь оледенелых берегов?

Стынут люди, кони тоже стынут; 
Веет смертью из морских пучин… 
Но шепнул Господь на ухо Сыну: 
Что глядишь, Мой Милосердный Сын?

Сын тогда простёр над ними ризу, 
А под ризой белоснежный мех, 
И всё гуще, всё крупнее книзу 
Закружился над разъездом снег.

Ветер стих. Повеяло покоем. 
И, доверясь голубым снегам, 
Весь разъезд добрался конным строем, 
Без потери, к райским берегам.

Андрей Ранчин, доктор филологических наук, доцент кафедры истории русской литературы филологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, убедительно комментирует это стихотворение. «Смерть казачьего разъезда от холода в заснеженном поле оборачивается в мире ином райским блаженством, “оледенелые берега” — ловушка, в которой оказался отряд, — как бы превращаются в высшей реальности в “райские берега”. Смертный снег — в то же время Господня риза. Урядник и двенадцать его казаков соотнесены с Христом и апостолами. Подтекст стихотворения — поэма Блока “Двенадцать”. Но Блок уподобил апостолам красногвардейцев — убивающих, Туроверов, его опровергая, сближает с учениками Христа казаков — умирающих». Будучи уже подъесаулом, Туроверов бился за свою Россию не только на Дону и Кубани, но и в Новороссийске, и на берегах Сиваша под командованием генерала П.Н. Врангеля. Был ранен четырежды! В ноябре 1919 г. назначен начальником пулеметной команды Атаманского полка, позже награжден орденом св. Владимира 4-й степени. В ноябре 1920 г. вместе с врангелевскими войсками покинул Россию.

Мы шли в сухой и пыльной мгле 
По раскалённой крымской глине. 
Бахчисарай, как хан в седле, 
Дремал в глубокой котловине.

И в этот день в Чуфут-Кале, 
Сорвав бессмертники сухие, 
Я выцарапал на скале: 
Двадцатый год — прощай, Россия!

    

   

На снимках вверху: семья Туроверовых; супруги Туроверовы с любимой собакой. Нижний ряд: Николай Туроверов на работе, 1959. Могила Туроверовых во Франции.

Незадолго до крымского исхода Туроверов женился, и покидал Отечество с женой, красавицей-казачкой, медсестрой крымского госпиталя Юлией Грековой. Это происходило в первых числах ноября 1920 г. — среди 140 тыс. русских военных, в том числе 50 тыс. казаков. Его, раненого, внесли на один из последних пароходов в Севастопольском порту. В 1926-м он напишет о крымском прощании:

Помню горечь солёного ветра, 
Перегруженный крен корабля; 
Полосой темно-синего фетра 
Уходила в тумане земля;

Но ни криков, ни стонов, ни жалоб, 
Ни протянутых к берегу рук, — 
Тишина переполненных палуб 
Напряглась, как натянутый лук,

Напряглась и такою осталась 
Тетива наших душ навсегда. 
Чёрной пропастью мне показалась 
За бортом голубая вода.

Тогда они не знали, что многие никогда не вернутся на Родину. Начались мытарства четы Туроверовых в эмиграции: сначала в лагере Лемнос (Греция), затем в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, где у них родился единственный ребенок — дочь Наталья… +++ Ирина Родина на сайте «Ростов-Дом» рассказывает: «После изнурительного морского путешествия казаки оказались на Лемносе. Формально это был предоставленный французами пересылочный лагерь для врангелевцев, фактически — большая, окруженная водой тюрьма. «Союзники» установили для русских строгий режим интернирования и обеспечили весьма скудное снабжение. Каждому казаку полагалось по пятьсот граммов хлеба, немного картошки и консервов. Жили в бараках и насквозь продуваемых палатках, без кроватей, матрасов и одеял. Собирать бурьян для растопки печек не разрешалось: казакам запретили ходить по острову, за этим строго следила французская охрана, в основном состоявшая из сенегальцев и марокканцев. К ним с радостью и рвением присоединилась греческая полиция. Многими овладевало отчаяние: ни родины, ни дома, ни работы, ни свободы. Резкое похолодание усугубило ситуацию — мужчины и женщины спали, не раздеваясь, в лагере начали зверствовать вши и чахотка. Самоубийства среди эвакуированных стали случаться все чаще. Одновременно люди искали противоядия от настигшего их ужаса. Одним из первых свидетельств несломленного духа стало строительство островной церкви — ее сколотили из ящиков и палаточной материи. Самодельный храм всегда был переполнен, а на службах пели казацкие хоры». А в Сербии семья жила уже на небольшие заработки (рубка леса, сельскохозяйственные работы). Наконец, друзья нашли Николаю Николаевичу место грузчика на парижском вокзале, и в декабре 1924 года семья переехала во французскую столицу. Здесь разгрузку вагонов Туроверов совмещал с посещением лекций в Сорбонне. Всегда верный своей заповеди «Пиши о том, что перенес / В крови, в слезах, — не понаслышке», Туроверов был замечен, о его дебютном поэтическом сборнике «Путь» одобрительно высказались крупные фигуры русской эмиграции. «Важно то, что у молодого поэта есть что сказать своего и что он находит часто свои образы и свои темы. В “казачьих” стихах Туроверова приятно чувствуется укорененность в родной почве», — так писал критик Глеб Струве, отмечая также «мужественное приятие мира и тяжелой беженской судьбы». Литературный дебютант удостоился похвалы поэта и критика Георгия Адамовича, отметившего пластический дар и «способность округлять, оканчивать, отделывать без манерности, — одним словом, чутье художника». Ивану Бунину, который через пять лет получит Нобелевскую премию, приглянулась в Туроверове «неподдельная прямота, лишенная нарочитого упрощения». Вспоминают, как на поэтическом концерте в Париже «совершенно незнакомые люди, видевшие Туроверова впервые, шли к нему, жали руку, со слезами на глазах целовали его». В 1938-м поэт напишет о родном, живом в памяти:

А старики все у реки 
Глядят толпой на половодье, — 
Из-под Азова казаки 
С добычей приплывут сегодня.

Моя река, мой край родной, 
Моих прабабок эта сказка, 
И этот ветер голубой 
Средневекового Черкасска.

От участия в деяниях генерала П.Н. Краснова на стороне Гитлера Бог Туроверова уберег. Во время Второй мировой войны Н. Туроверов воевал с 1939-го по 1941-й годы в Африке в составе 1-го кавалерийского полка французского Иностранного легиона, которому посвятил поэму «Легион» (1940–1945). Туроверов тогда писал жестко:

Нам всё равно, в какой стране 
Сметать народное восстанье, 
И нет в других, как нет во мне, 
Ни жалости, ни состраданья.

Вести учёт: в каком году — 
Для нас ненужная обуза; 
И вот, в пустыне, как в аду, 
Идём на возмущённых друзов.

А это — обращение Туроверова к Франции, 1938 г.:

Лучшие тебе я отдал годы, 
Всё тебе доверил, не тая, — 
Франция, страна моей свободы, — 
Мачеха весёлая моя.

В начале 1930-х Туроверов поступил на службу в крупнейший парижский банк «Диас», в котором проработал почти четыре десятилетия, получив в конце карьеры медаль «За долгую и безупречную службу». Ему от Бога было дано эмигрантской депрессии противопоставлять деятельный патриотизм. Многие свои дела он предварял любимым присловьем «Стой и не боись!». +++ И. Родина пишет: «Именно Туроверов взял на себя заботу о чудом сохранившемся при исходе из России архиве Атаманского полка. Он разыскивал новые материалы и документы, сам покупал их на аукционах и, в конце концов, открыл в собственной квартире музей полка. При музее атаманцев содержалась уникальная коллекция русской книги и старины, собранная генералом Дмитрием Ознобишиным и насчитывавшая свыше десяти тысяч томов и гравюр». Туроверов стал составителем сборников «Казачьи песни» и «Наполеон и казаки». Последний считается библиографической редкостью. В 1937 г. поэт инициировал создание парижского «Кружка казаков-литераторов», а после войны — «Казачьего союза», который помогал донцам устроиться на чужбине: обзавестись новыми документами, поступить на работу, переехать в другую страну. «Казачий союз» Туроверов возглавлял с 1947 по 1958 гг., редактировал газету с таким же названием. В 1954 г. он стал также одним из основателей журнала «Родимый край» и почти 20 лет был его редактором. Николай Туроверов публиковался также в тиражных эмигрантских изданиях «Перезвоны», «Россия и славянство», «Современник», «Грани», «Новый журнал», альманахе «Орион», в послевоенных антологиях «На Западе», «Муза диаспоры», «Содружество». Вспоминают, что парижане ахали на организованных Туроверовым выставках «Казаки», «Суворов», «Пушкин и его эпоха», «1812 год». В 1965 г. Туроверов вышел на пенсию.

Я знаю, не будет иначе. 
Всему свой черёд и пора. 
Не вскрикнет никто, не заплачет, 
Когда постучусь у двора.

Чужая на выгоне хата, 
Бурьян на упавшем плетне, 
Да отблеск степного заката, 
Застывший в убогом окне.

И скажет негромко и сухо, 
Что здесь мне нельзя ночевать, 
В лохмотьях босая старуха, 
Меня не узнавшая мать.

Литературовед прав: не признавшая сына мать-родина — навязчивый кошмар зрелого Туроверова. А родители поэта бесследно сгинули после его отъезда из России — то ли в лагере, то ли в ссылке. Следов их он так найти и не смог. Нельзя оставить без внимания и стихотворение 1940 года «Пилигрим», как говорится, программное:

Мне сам Господь налил чернила 
И приказал стихи писать. 
Я славил всё, что сердцу мило, 
Я не боялся умирать…

…Господь разрушил отчий кров, 
Испепелил мой край пожаром, 
Увёл на смерть отца и мать, 
Не указав мне их могилы,

Заставил все перестрадать, 
И вот, мои проверя силы, 
Сказал: «Иди сквозь гарь и дым, 
Сквозь кровь, сквозь муки и страданья,

Навек бездомный пилигрим 
В свои далекие скитанья, 
Иди, мой верный раб, и пой 
О Божьей власти над тобой.

Вот и своеобразное ритмизованное, с призрачной рифмой завещание поэта-казака Николая Туроверова, написанное еще в 1947 году: «Не с сложенными на груди, а с распростертыми руками, готовыми обнять весь мир, похороните вы меня. И не в гробу, не в тесной домовине, не в яме, вырытой среди чужих могил, а где-нибудь в степи поближе к Дону, к моей станице, к старому Черкасску, на уцелевшей целине, меня в походной форме положите родного Атаманского полка. Кушак на мне потуже затяните, чтоб грудь поднялась, будто бы для вздоха о том, что все на свете хорошо… И сыпьте землю, не жалея: земля к земле и к праху прах! Мне положите в головах все то, что я писал когда-то, — чем жил во сне и грезил наяву… И крест из камня дикого поставьте, курганчик новый крепко утоптав, чтоб Дон, разлившись полою водою, его не смыл, а только напоил. И по весне на нем веселым цветом начнет цвести лазоревый цветок, приляжет отдохнуть, уставший от скитаний, бездомный чебрецовый ветерок».

Последние годы жизни поэт часто болел. Сказалась трудная жизнь и укус тропической мухи цеце во время «африканской войны». После перенесенной ампутации ноги Николай Туроверов скончался во французском госпитале Ларибуазьер 23 сентября 1972 г., похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, рядом с супругой, Юлией Александровной, ушедшей из жизни в 1950 г. Рядом с родителями покоится и дочь поэта Наталья (1921–1987)… И вот, если угодно, более позднее завещание поэта, вполне реализованное:

Всё тот же воздух, солнце… О простом, 
О самом главном: о свиданье с милой 
Поёт мне ветер над её крестом, 
Моей, уже намеченной могилой.

«Туроверов — это наша совесть. Его стихи актуальны и сейчас. Россия так и не смогла выйти из гражданского противостояния. Только снизился его накал, что мерцает до сих пор и готов вспыхнуть как когда-то. Творчество Туроверова — чистилище. Оно освежает душу и укрепляет разум. Наш долг перед этим мальчиком, искренне любившим свою Родину, дать вторую жизнь его стихам для оглохшего и приземлившегося от погони за прибылью потомства». В постсоветской России благодаря стараниям архивиста Виктора Леонидова в 1995 г. вышел первый стихотворный сборник Туроверова, небольшой, а в 1999-м — второй, объемный — «Двадцатый год — прощай, Россия». Тиражами три и пять тысяч экземпляров соответственно. Есть и организационные свидетельства почитания памяти поэта: на здании Каменского педагогического колледжа (в городе Каменск-Шахтинский установлена посвященная ему мемориальная доска. Открыта памятная доска и в станице Старочеркасской. Прошел посвященный Туроверову фестиваль «Я вернулся на Дон». Проводится фестиваль казачьей культуры «Туроверовские чтения». В честь Н. Туроверова в 1997 г. назван переулок в Ростове-на-Дону. Не раз в новейшие времена сообщалось о вроде бы принятом решении о перезахоронении праха Н. Туроверова на Родине, в некрополе станицы Старочеркасской на Атаманском подворье. На сегодня, как утверждает племянник поэта, им и его братом как признанными по суду правонаследниками Туроверова подписан контракт на перезахоронение с фондом Savvidi, что могло бы быть осуществлено сразу, как только российские власти окажутся к этому готовы. Будем надеяться, что это рано или поздно произойдёт. 

Станислав МИНАКОВ

Фото из архива Н.А. Туроверова и Интернета

Поделиться статьёй