ПОЧЕМУ ИЛЬЯ ЧУРКИН НИ ЗА ЧТО НЕ ПРОМЕНЯЕТ РОДНОЕ СЕЛО НА МОСКВУ

ПОЧЕМУ ИЛЬЯ ЧУРКИН НИ ЗА ЧТО НЕ ПРОМЕНЯЕТ РОДНОЕ СЕЛО НА МОСКВУ

«Наша вера очень суровая. Всех держит в кулаке. Я вернусь, конечно. Кому я где нужен? Я только домой».

Стоит передо мной парень в рубахе-косоворотке, кушачком с кисточками подпоясанный, а глаза добрые, умные… Смотрю и глазам своим не верю: кажется, что он столько лет уже на земле прожил. Илья Чуркин – студент Московского государственного института культуры. Ему девятнадцать лет. Вырос в селе Замежная Усть-Цилемского района (когда-то деревня являлась центром Замежского общества Пижемской волости Печорского уезда). Сегодня Замежная известна как самобытный регион, где до сих пор сохранились старинные традиции: особый уклад жизни, русские обряды, древние ремёсла, песни, танцы и особый говор (вы скоро это почувствуете сами). Мы беседуем с Ильёй об его отношении к русскому народному творчеству, семейных ценностях и смысле жизни.

Илья, откуда ты родом?

– Когда я представляюсь, говорю, что родом из бывшей Архангельской губернии, нынче Коми. Живу на Пижме (река в Республике Коми, левый приток Печоры; не путать с Пижмой – притоком Вятки в Нижегородской и Кировской областях, – Прим. «РС»). Сюда бежали старообрядцы со всей России. Потом там было огромное самосожжение. И вот с того времени эта вера в нас очень крепко живёт, её из нас ничем и не вышибешь.

Почему ты учиться в Москву приехал?

– Занесло… Сам про себя песенку пою: «В одну несчастну я влюбился, через неё я пострадал». Вот так меня сюда занесло.

Как часто приезжаешь домой?

– Хотя бы раз в году. Если я на Иван день на «горку» не схожу, эт шо такое будет!.. Мы живём от «Ивана до Ивана». В этот день собирается весь твой род, вся твоя семья, хотя бы один раз в году. Без этого просто невозможно жить. Это сохраняется и по сей день.

[Дорогие друзья, у вас есть уникальная возможность заглянуть в прошлое и побывать на дивном празднике. – Ред. “РС”]

А сегодня как у вас отмечают этот праздник?

– Хоть мы сейчас и собираемся на «горку» человек по пятьдесят на Пижме, но зато ты её раз в году отгуляшь, и те на весь год ну ничего не надо. Хоть устанешь, но ты и щастлив будешь на весь год! «Горка» – это жизнь.

Говорят, что в ваших краях традиции сохраняются около пяти столетий… Как изменился праздник?

– В годах восьмидесятых… бабушка мне рассказывала, старики рассказывали… Так вот раньше «горку» водили три раза в день. Есть определённые фигуры и песни. Всё в строгой последовательности. Первый – утром. Выходили дети от пяти до двенадцати лет. После обеда уже собирались женщины первогодны молодки и девки, кому прям точно надо на выданье. Второй – гуляли с двенадцати до четырёх вечера.

– А во сколько лет пора на выданье?

– Девушкам желательно выйти замуж до 16–18 лет. А парню можно, как в народе говорят, «пока сердце бьётся и женилка не гнётся».

Почему только молодые собирались «горку» водить?

– А пожилым не разрешалось. Они должны стоять в стороне. К вечеру все расходились ужинать. К шести собиралась молодёжь лет с двенадцати и до первогодных молодок. Могли гулять до пяти утра. Это были самы дороги, самы богаты наряды. Нужно было сначала отводить фигуры утренней и дневной «горки». А потом все пели песни, кружались. Могли целую ночь прогулять.

– И что же… Только в этот день парни к девушкам приглядывались?

– Да, а иначе наказание бы тебе дали, и кланялся бы 700 поклонов земных за то, что с девкой заиграл. А на праздник было всё можно. Он на то и направлен был, чтобы парни знакомились с девками. Вот последнюю «горку» отгуляют на Петров день, за реку переедут и будут страдать. Начинается страда – сенокос. А у нас северно лето, оно холодно. За две недели надо сено успеть настрадать. Не успеешь настрадать, пиши – пропало.

А как первый зарод настанет, самый старый в роду говорил: «Поезжайте по огнищам». Молодёжь должна была это отметить. Садились верхом на лошадей. Парни меж ноги, а девки бочком. Нельзя было меж ноги девкам-то. И скакали по огнищам, где рядом есть, кто сено косят. Там-то и заигрывал парень с девкой… Чтобы трава хорошо росла, если девка понравится тебе, хваташь ёё в охапку, на землю повалишь и каташь, каташь, каташь.

А зимой, после поста, идут свататься. Сосватаются, подождут… А потом после пасхи будут свадьбу играть. Вот так и жили.

Костюмы тоже сохранились?

– У нас есть одежда праздничная. А на мне сейчас говениста рубаха, потому что в пост нельзя наряжаться. А если бы я надел какую-то нарядну рубаху, мне бы потом много за это сказали. А вот на «горку» можно. Девку одевали в самую лучшу одежду. Мужик мог работать так, что на «горку» босой придёт. Его спросят: «Шо бос-от?». А он отвечает: «Зато у меня три дочери в золоте». На свадьбу у парня почётным считалось, когда была долга рубаха, чулки до колена, а штанов не носили.

Вот ты окончишь институт, кем работать будешь?

– В клуб пойду.

Домой вернёшься?

– Я вернусь, конечно. Кому я где нужен? Я только домой. Все наши традиции из-за того и сохранились, потому что наша вера очень суровая, всех держит в кулаке.

Суровость в чём проявляется?

– У бабушки была бабка Агафья Ивановна. И вот бабушка рассказывает… Когда бабка умирала, собрала нас всех детей, внуков и говорит: «Я хочу перед вами покаяться. На мне страшной грех есть. Я в жизни о нём ни на одной исповеди не каялась». Муж Агафьи Ивановны, дедко Филька, возил обозы в Архангельск. Поехали в Архангельск. На улице пляший мороз. Мужикам-то можно было трусы надеть. А бабам грех было надевать. Трусы – это мужска одежда. У бабы – нижна юбка, потом стан от рукав, потом сарафан, потом ещё сарафан, потом совик (верхняя меховая одежда мужчины, надеваемая в сильные морозы, шьется мехом наверх. – Прим. «РС»). Вот они сядут, закутают и едут. А в Архангельск до Усть-Цильмы далёко ехать. Заставили её надеть трусы. Так она всю жизнь ни на одной исповеди вот за этот «страшный грех» и не покаялась.

– Неужто до сих пор трусы не носят?

– Сейчас уже носят. Но вот что до сих пор сохранилось, так это старики всегда спросят: «Ты поперечник, старовер или мирской?». Потому что у стариков для всех отдельна посуда. Для каждого своя: для староверов, для поперечников и для мирских. Старовер будет из своей кушать миски. Поперечник – это нынче я, потому что в миру живу. Но не скажу, что я мирской. Табак я не курю, но раз живу в миру, значит, я поперечник.

– А что в деревне делать?

– Кто хоть чем-то занимается, он себя в деревне найдёт, не пропадёт. У нас разные ремёсла есть – и бондарное, и ложечное… У меня дедушка-покойничек ложечник был. Мы резали по миллиону ложек за зиму. И это всё старообрядцы же наши едят из деревянной посуды. Помню, как большие ящики заколачивал и отправлял тысячами в Ленинград, в Москву на Преображенку. Везде эти ложки шли на сбыт. Поэтому кто захочет, тот себя найдёт. Деревня она на то и деревня. Любое ремесло сгодится: санки мастерить, лодки. Мы с бабушкой и дедушкой рядом жили. Так они меня всему и научили, что я умею. Если перечислять то, чему меня дедушка научил… То это и чаши деревянные мастерить, это и туеса, это и корзины, это и грабли, и санки…

– Молодёжь уезжает из деревни?

– Молодые в города уезжают, но лет пять живут там, а потом привозят жёнок, а жёнки себе мужей привозят. Детей привозят. Это нужно. Ты без этого просто не сможешь.

– Семьи у вас большие?

– Да, детей помногу, не меньше трёх. Но у меня семья маленькая. В 80-х годах до шестнадцати детей было. Когда свой род переписывал, на один род уходила пачка «Снегурочки» (бумага такая). 

Олеся ПАВЛОВА. // Фото из личного архива Ильи Чуркина

Поделиться статьёй