ЛИДИЯ ГРОТ. «МИФЫ НОРМАНИЗМА И ПОЛИТИКА». ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО НОРМАНИЗМУ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛИДИЯ ГРОТ. «МИФЫ НОРМАНИЗМА И ПОЛИТИКА». ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО НОРМАНИЗМУ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Продолжительная исследовательская работа в Швеции позволила мне ознакомиться с оригинальными произведениями скандинавских авторов XVI – XVIII вв., которые не популяризировались российскими скандинавистами в России. Изучение этих материалов выявило, в частности, что все постулаты норманизма: скандинавское происхождение летописных варягов, Рюрик из Швеции неизвестного социального статуса, древнескандинавское происхождение имени Руси – рождены не наукой и не в России, а явились плодом политики шведской короны в период XVI – XVIII вв., преследовавшей свои геополитические цели в русских землях и создававшей мифы с фальсификатами истории Восточной Европы в древности.

Главной идеей этих мифов было стремление уверить образованные европейские круги в том, что предки шведов первыми, с глубокой древности осваивали Восточную Европу, а русские пришли сюда позднее всех. Поэтому шведские короли, согласно этим мифам, имеют на восточноевропейские земли особое историческое право. Пика абсурда, говоря словами шведского историка Ю. Свеннунга, эти мифы достигли у шведского писателя и профессора медицины Олафа Рудбека (1630 – 1702) в его фантасмагории на исторические темы «Атлантида или Манхейм» («Atland eller Manheim»). В рудбековской «Атлантиде» «реконструировалась» якобы утраченная шведская история через отождествление со Швецией платоновской Атлантиды, острова гипербореев, Скифии, Варягии.

Произведения шведских писателей с фантазиями об особой роли предков шведских королей в Восточной Европе, прежде всего «Атлантида» Рудбека, распространялись шведскими общественными деятелями и деятелями культуры в европейских странах в XVII-XVIII вв.

Удалось наладить распространение шведского мифа и в России благодаря контактам, установленным шведами с немецкими академиками Байером и Миллером в Петербурге. Именно Байер и Миллер стали первыми транслировать и фантазии Рудбека, и другие мифы шведских авторов о древней истории Восточной Европы. И если шведская политика, нацеленная на возврат русских земель, потерпела поражение, то шведские усилия по распространению шведского политического мифа, переформатировавшего русскую историю, увенчались успехом: он перешел в работы историков, как российских, так и западноевропейских.

Большую роль в распространении в российском обществе представлений об этнической карте Восточной Европы в древности без русских, порожденных в лоне мифологизированной шведской историографии, сыграли финские филологи и фольклористы, такие как М.А. Кастрен (1813–1853), Д. Европеус (1820–1884) и др. Заслуги названных учёных, а также их коллег перед мировой наукой бесспорны, но образование они получали в шведских учебных заведениях и историю учили «по Рудбеку». Из этой фантомной истории и почерпнули они свои представления о финнах, как первых насельниках в Восточной Европе. А под влиянием их работ, в свою очередь, сложилась та картина сплошного финно – угорского мира, якобы существовавшего в древности от Саян до Балтики. В XIX в. подобные идеи укоренялись в российском обществе стараниями представителей либеральной и левой мысли, которые как тогда, так и сейчас являются убежденными западниками и проникнуты верой в то, что все, что приходит с Запада, правильно и прогрессивно, а кто выступает против, тот ретроград и квасной патриот. (http://www.novsu.ru/vestnik/vestnik/i.78099/?article=1282272;
http://pereformat.ru/2017/08/stolbovskij-dogovor/).

Позиции сторонников норманистской «теории» укреплялись по мере

нарастания в российском обществе в XIX в. влияния либеральной и иной «прогрессивно-демократической» мысли. Как отмечал В.В. Фомин, несмотря на явные недоразумения, которыми так полна норманская теория, несмотря на явное стремление её приверженцев, по замечанию Гедеонова, обсуждать русские древности с точки зрения скандинавского догмата, плодом чего явились многочисленные ошибки и заблуждения. В нашей науке и нашем обществе той поры господствовало мнение, суть которого емко выразил М.О. Коялович: признавать норманизм – «дело науки, не признавать – ненаучно». И как считали тогда, и считают сейчас – антинорманистами двигала не наука, а «патриотизм» и даже «национализм», в то время как, констатировал эту научную аномалию И.Филевич, «крайностям немецкой школы…наша наука внимала с благоговением, в полном убеждении, что это последнее слово в науке» (Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. М., 2005. С.132).

Известный историк И.Е.Забелин (1820-1909) подчеркивал, что «…Мнение о норманстве руси поступило даже посредством учебников в общий оборот народного образования. Мы давно уже заучиваем наизусть эту истину как непогрешимый догмат» (Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен.Ч.1. М., 1876). Как видим, укоренение норманизма в российской науке проходило не на основе научного анализа, а на основе убеждения, что это последнее слово в науке, раз идея о норманстве Руси пришла из Западной Европы. А распространению её в обществе способствовало её внедрение в систему народного образования, т.е. придание ей статуса официально признанного учения. И все это, повторяю, было основано на слепой вере в западноевропейские утопии, а не на результатах научных исследований.

Вследствие того, что норманистский взгляд на русские древности, отмечает В.В. Фомин, был освящен западноевропейской историографией, его небывалому размаху в России содействовала атмосфера, которая не благоприятствовала антинорманистским изысканиям. В подтверждение он приводит слова известного историка Н.П. Загоскина (1851-1912), писавшего, что либеральные и левые силы монополизировали в российской исторической науке право на истину и тщательно ограждали эту монополию от любых посягательств (Фомин В.В. Указ. соч. С.132).

Н.П. Загоскин писал, что поднимать голос против норманизма «считалось дерзостью, признаком невежественности и отсутствия эрудиции, объявлялось почти святотатством. Насмешки и упреки в вандализме устремлялись на головы лиц, которые позволили себе протестовать против учения норманизма. Это был какой-то научный

террор, с которым очень трудно было бороться» (Загоскин Н.П. История права русского народа. Казань, 1899. С. 336).

Не правда ли, как это похоже на наши дни? Признавать норманизм, т.е. признавать летописного Рюрика не потомственным князем, а безродным отщепенцем, пришедшим невесть откуда – это дело науки, не признавать – ненаучно. Признавать лингвистическое шулерство, производящее имя Руси от гребоманов – это дело науки, не признавать – ненаучно. Признавать летописных варягов вразрез с источниками скандинавской «организацией», а не народом – дело науки, не признавать – ненаучно.

Норманизм и его апологеты не меняются, поскольку норманизм как ненаука не обладает способностью к развитию. Но тогда пресловутая дискуссия норманистов и антинорманистов – это миф. Дискуссия может идти при условии, если сторонники различных взглядов приводят аргументы, основанные на фактах. А если одна из сторон действует с позиций научного террора, то это лишает дискуссию основы. Если другая сторона указывает на многочисленные ошибки и заблуждения оппонента, а оппонент в ответ хвастливо заявляет «А Вы – патриот!», то обсуждение не может быть продолжено, поскольку переходит в стадию абсурда.

Именно так шло развитие норманизма в России в XIX – начале XX вв. – в форме непогрешимомго догмата, а не науки. И таким же образом, т.е. поддерживаемый исключительно политикой, продолжал он развиваться далее. В советское время либеральное движение перестало существовать, но норманизм оказался под защитой марксизма, поскольку норманский период в древнерусской истории был упомянут Марксом в одной из его статей. Норманский период в древнерусской истории был упомянут Марксом в одной из его статей, а куда же было деваться советским историкам от высказываний Маркса? Потому все официальные советские справочные издания, включая БСЭ, продолжали заявлять о варягах как о скандинавах.

Правда, некоторое формальное различие между советским норманизмом довоенного времени и послевоенного времени все-таки существовало. В первом издании БСЭ (1928) категорически заявлялось, что варяги – это древнерусское название скандинавов и что это было установлено ещё в XVIII в., но что великорусский шовинизм чувствовал себя обиженным «немецким» происхождением первых русских «государей» – и с XVIII в. тянется ряд попыток доказать «истинно-славянское» их происхождение, но научного значения эти попытки не имели (http://pereformat.ru/2013/12/marksizm-normanizm/).

Как видим, советская историография по варяжскому вопросу в свой начальный период сохранила уничижительное отношение к антинорманизму и даже усилила его: прежний «патриотизм» усугубился такой характеристикой как «великорусский шовинизм». Однако после войны стало неудобно делать акцент на «немецком» происхождении летописных князей. Но помогло то, что в центр исследований было поставлено основное теоретическое положение марксизма о ведущей роли экономического фактора в развитии общественных отношений и складывания на его основе классового общества и государства. Это убирало вопрос о роли династии в данном процессе, пришлой или местной.

Но при этом, отмечал В.В. Фомин, не подвергался сомнению основополагающий пункт норманизма о скандинавстве летописных варягов. Только стало разъясняться, что скандинавско-норманская династия Рюриковичей быстро слилась со славянской правящей верхушкой и стала бороться за ее интересы, поэтому признание скандинавского происхождения династии русских князей или наличия норманнов-варягов на Руси, их активной роли в жизни и деятельности древнерусских дружин отнюдь еще не является норманизмом. Ну, чем не современные норманисты! Именно так пишет и Л.С. Клейн, обижаясь на антинорманистов за то, что «…в норманисты для них попадал вся­кий, кто считал, что варяги были скандинавами, норманнами..». Но это – объективный критерий определения норманизма! Именно с этого начинался шведский политический миф (П. Петрей; шведский фальсификат протокола переговоров в Выборге в августе 1613 г. и др.): создание шведскими сановниками фальсификатов о Рюрике и варягах из Швеции делало возможным для шведских политиков  использовать эти фальсификаты для обоснования некоего исторического права шведских королей на восточноевропейские земли, так сказать, обоснование исторической законности сначала завоеваний русскихземель, а после Столбово – и их оккупации. И самое главное: заявлять, что летописные варяги в IX в. были выходцами откуда-то из Скандинавии – это ненаучно, поскольку идет вразрез со всеми имеющимися источниками, а не с патриотизмом.

Вышеприведенное разъяснение советской историографии относительно того, что идея скандинавского происхождения варягов не является норманизмом, позволило подавляющей массе ученых в СССР начать именовать себя антинорманистами. Таким образом, «антинорманизм» советского времени, который В.В. Фомин охарактеризовал как псевдоантинорманизм, признавал все постулаты норманизма, но в уменьшенном формате. уверяя, что скандинавы на Руси были, но их было мало. А истинными норманистами объявлялись те, кто считали, что скандинавов на Руси было много. Вот сторонников таких взглядов и надо было клеймить, как буржуазную антинауку.

В постсоветский период в жизнь российского общества вернулся либерализм, и норманизм традиционно стал получать поддержку с этой стороны. Норманисты начали представлять себя жертвами советской системы, гонимыми и преследуемыми, что как видно из вышеприведенного, является ещё одним мифом.

Так, поддержка влиятельных политических сил обеспечила норманизму его долгожительство и возможность фальсифицировать русскую историю вплоть до наших дней.

Одной из норманистских методик при создании фальсификатов русской истории является подмена системы доказательств. И лучшим примером тому является норманистские «доказательства» идеи о якобы скандинавском происхождении летописных варягов. Исследование «варяжского вопроса» норманисты стали предлагать проводить с помощью лингвистической казуистики, подменяя анализ исторических источников анализом… значения слова «варяг». Путь этот был изначально порочный и ведущий в тупик, поскольку он уводил исследование из области исторической в область истории языка – самостоятельной отрасли науки. Собственно, в истории других народов никто этимологиями этнонимов серьезно не занимается, а если и обращается к ним, то только как к вопросам второстепенного значения.

Но и с этимологизированием слова «варяг» норманисты однозначно запутались. Корень var-, на значение которого «обет, клятва» обратил внимание ещё Куник, затем Фасмер и Шрамм, и к которому апеллируют современные норманисты как к древнескандинавскому, таковым не является. Корень var– принадлежит к архаичным пластам индоевропейских языков. О его связи с санскритом в значении «вода» писал ещё А.Г. Кузьмин. Как всякая древняя морфема, корень var- в процессе исторического развития индоевропейских языков получал новые значения. Так, значение var- как «обет, клятва» обнаруживается в древнеиранских языках. В ритуальных действиях древних иранцев известна торжественная клятва, называвшаяся *варуна (по предположению британской иранистки М. Бойс, от индоевропейского корня вер – «связывать»). Лексика из древних индоевропейских культурно-языковых пластов заимствовалась более молодыми индоевропейскими языками, в частности, германскими, где адаптировалась к особенностям новой языковой среды. Но эти процессы, как уже сказано, относятся к области истории языка, и с историей народа варягов конкретно не связаны.

Подменив изучение истории народа варягов толкованием этимологии слова «варяг», норманизм буквально на пустом месте создал «варяжский вопрос», запутав его до основания. И эта путаница потянулась через столетия, разлагая российскую историческую мысль и превращая её в легкую добычу для новых западноевропейских политических мифов, продолжавших рождаться на почве фальсификатов русской истории. Сейчас основными из них являются мифы о норманнах и викингах, которые якобы на Руси называли себя варягами, что, как и прочие «идеи» норманизма, источниками не подтверждается. Эти мифы – также информационные продукты, изначально рожденные политической мыслью скандинавских стран.

Миф о том, что норманны из латиноязычных хроник были только выходцами из скандинавских стран и что эти норманны-скандинавы тождественны летописным варягам, появился в Швеции после её поражения в Северной войне и в обстановке шведских устремлений организовать военные компании против России с целью возврата Ижорской и Водской земель. Как уже упоминалось ранее и как показывает исторический опыт, война традиционная имеет тесную связь с войной информационной, поскольку предварительная обработка общественного мнения играет важную роль.

В период после Ништадского мира Швеция два раза нападала на Россию: в 1741 г. и в 1788 г. с целью вернуть русские земли, оккупированные в Смутное время. Именно в этот период в Швеции была окончательно оформлена «концепция» о шведском происхождении летописных варягов, куда были подключены и латиноязычные хроники о норманнах. Одновременно в шведских университетах начался настоящий бум по написанию диссертаций о летописных варягах с утверждениями об их шведском происхождении. Такой вот удивительно активный интерес, пробудившийся у шведских историков после Северной войны к теме летописных варягов с упорным стремлением доказать их шведское происхождение. Среди диссертаций по «варяжскому вопросу» следует выделить диссертацию Арвида Моллера (1674-1758), защищенную в 1731 году в университете в Лунде, под названием «Dissertatio de Waregia (Wargön)», в задачу которой входило опровергнуть аргументацию, доказывавшую происхождение варягов с южнобалтийского побережья, о чем много писали немецкие авторы (Б. Латом, И.Ф. фон Хемниц, Г.В. Лейбниц, Г.Г. Клювер и др.), и доказать шведское происхождение варягов.

Для обоснования этой идеи Моллер во множестве воспользовался фантазиями, позаимствованными у Олофа Рудбека: славян во времена Рюрика в Хольмгардии/Гордарике не было, а проживали финны и ливляндцы; варяги было не именем народа, а прозванием знатных молодых людей, занимавшихся пиратством в Варяжском море, название которого хорошо толкуется из шведского языка. поэтому варяги, приходившие из-за моря, могли быть только шведами.

Здесь не место подробно разбирать «теории» Моллера, тем более, что он, следуя традициям шведского мифотворчества, доказательствами себя не утруждал, а действовал в традициях донаучной историографии XVI-XVII вв. Эта традиция руководствовалась следующим правилом: если исторические источники стесняют полет фантазии, то можно абстрагироваться от источников и сосредоточиться на манипуляциях сколько-нибудь созвучными словами. Так Моллер декларировал следующее: поскольку скандинавы постоянно занимались пиратством, то они называли себя Waregos, а свою страну – Wargön, т.е. Волчий остров (это вымысел Рудбека, а в реальности названия Wargön никогда не существовало). За многие годы разбоя такие названия вошли в обычай. Если кто-то думает, пояснял Моллер, что странно было людям называть себя разбойниками или кровожадными волками, то надо помнить, что в древние времена скандинавы не воспринимали пиратство как что-то постыдное, а наоборот как почётное дело. Поскольку единственное значение слова Waregos может быть только ’разбойник’ или ’пират’, а это значение выводится из скандинавского языка, то и варяги могут быть только скандинавами.

Согласно имеющимся источникам, пиратство у скандинавов не имело никакой связи со словом Waregos и кроме того, слово «пират» не имело в скандинавских источниках позитивной окраски. Таким образом, рассуждения Моллера – это чистейшие небылицы.

Вымыслом является и опус Моллера о норманнах. В поисках подтверждений своих фантазий о шведском происхождении летописных варягов Моллер решил обратиться к истории норманнских походов в Западной Европе и стал развивать мысль о норманнах как исключительно выходцах из Дании, Норвегии и Швеции, осуществлявших грандиозные пиратские экспедиции в Балтийском море и в Атлантике. Исходя из описаний норманнских походов, Моллер делает неожиданный вывод, легко проецируемый на современный норманизм: норманны были скандинавскими пиратами, и раз они нападали на Западе, то обязательно должны были нападать и в Восточной Европе. Этот же самый довод не устают повторять и современные норманисты!

К сожалению, миф о норманнах-скандинавах заслонил от нас историю норманнских походов во всей полноте. Их военные операции отличались большим размахом. По масштабам они сравнимы с военными действиями на западном фронте во время Второй мировой войны, поэтому и в средние века они не могли координироваться, финансироваться, обеспечиваться людскими и прочими ресурсами только за счет малолюдного населения стран Скандинавского полуострова. За норманнскими походами в качестве координатора стоял еще кто-то. В пояснение можно провести параллель с нашими днями. Представим, что на территории Западной Европы какой-либо крупный военный организатор, например, НАТО проводит военные учения, в которых участвуют силы многих стран, в том числе и скандинавских. Но представить, что эти крупные военные операции общеевропейского масштаба могли бы быть обеспечены только силами и средствами стран Скандинавского полуострова, невозможно, даже если во главе этой организации поставлены датчанин Андерс Расмуссен или норвежец Йенс Столтенберг. Но так же было и более тысячи лет тому назад. Выходцы со Скандинавского полуострова среди норманнов, безусловно, были, но одними скандинавами состав норманнских войск ограничиваться не мог – это несерьезно. Даже сугубо гражданские мозги российских гуманитариев должны были бы это понять.

Неправдоподобность подобного иллюстрируется, например, тем фактом, что с набегами норманнов связывается появление в Ирландии традиций городской цивилизации и основание первых ирландских городов. Но выходцы из Скандинавии не годились в основоположники процесса ирландской урбанизации. Ирландский историк Ф. Бирн так комментирует данное явление: «Часто вызывает удивление, что “варвары”-викинги смогли принести “городскую цивилизацию” в Ирландию… Даны, которые заселили большую часть северной и восточной Англии, не строили городов, хотя они оккупировали Йорк и приложили немало усилий для захвата Лондона – два главных города в римских провинциях Британии, которые продолжали существовать и в англо-саксонский период. На Фарерских островах, Шетландских островах, на Оркнейских островах, в Сатерленде, на Гебридах и даже в Исландии, где они заселили пустынные местности или захватили заселённые местным населением территории, города не появились» (Byrne F.J. The Viking age // A New History of Ireland. I. Prehistoric and early Ireland / Ed. Dáibhí ó Cróinín. Oxford, 2005. P. 620-621).

Приведенное высказывание ирландского историка можно дополнить и сведениями из истории Швеции. Согласно ведущим шведским медиевистам, появление более монументальных каменных построек в Швеции обнаруживается лишь в середине XII в., а строительство городов – в XIII в. (http://pereformat.ru/2015/03/drevnerusskie-goroda/).

В поисках ответа на вопрос о том, кто были те таинственные норманны – язычники, основавшие в Ирландии города, я обратила внимание на работы ирландского археолога и историка П. Уоллеса, который отметил, что от этих язычников в ирландский обиход вошло слово garrda для обозначения их городских поселений, которые имели ограждения, что собственно, и означало слово garrda. Уоллес пишет, что это слово происходит от «the Old Norse» –garðr (Wallase P.F. Garrda and airbeada: the plot thickens in Viking Dublin // In A.P.Smyth (ed.), Seanchas: Essays in Early and Medieval Irish Archaeology, History and Litterature in Honour of F.J. Byrne. Dublin, 2000. P. 261-274; idem. Irish Archaeology and the Recognition of Ethnic Difference in Viking Dublin // Evaluating Multiple Narratives / Ed. Junko Habu, Clare Fawcett, John M. Matsunaga. New York, 2008. P. 181-182).

Слово garðr в современных датском, норвежском и шведском gård – двор, усадьба, а не город. Поэтому является, как очевидно, заимствованием в скандинавских языках из славянских, из языковой традиции, носители которой возводили грады на огороженном пространстве, за оградой. Слово град-гард заимствовалось в скандинавские языки в то далёкое время, когда своих городов у предков датчан, норвежцев, шведов ещё не было, поэтому в скандинавских языках оно закрепилось за населённым пунктом сельского типа. Отсюда gårdejer в датском языке имеет значение крестьянин, фермер, но никогда – горожанин.

Но если с «древнесеверным» языком связывать не стереотип, сложившийся под влиянием политических мифов XVII-XVIII вв., а более древнюю традицию, то перед нами предстанет иная картина. Например, в знаменитой «Истории северных народов» шведского писателя Олауса Магнуса (1490-1557) понятие nordiska folken/северные народы не ограничивается, как сейчас, скандинавскими народами, а охватывает народы Северной Европы. Об этом говорится совершенно определенно в главе «О пяти различных языках в северных странах» (Om de fem olika språk i de nordiska länderna), в числе которых называется язык северных лапландцев (ботнийцев), язык московитов (русских), финнов, язык свеев и гетов, а также немцев (Magnus Olaus. Historia om de nordiska folken. Andra delen. Fjärde boken. Fjärde kapitlet. Om de fem olika språk i de nordiska länderna. Uppsala-Stockholm, 1912. S. 178). Понятно, что немцами в период норманнских походов были жители южнобалтийского побережья. Собирательный топоним Nordiska länderna/Северные страны известен и в исландских сагах как Norđrlǫnd. Известная исследовательница исландских саг Г.В. Глазырина отмечала, что данный топоним включал и Северную Германию, т.е. южнобалтийское побережье (Глазырина Г.В. Исландские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С.172).

Не углубляясь в дальнейшее развитие данного сюжета, повторю только, что было бы интересно восстановить историю норманнских походов во всей полноте. Но для этого необходмо признать мифом монополию скандинавов на норманнские походы, чего пока не наблюдается. Норманисты сроднились с этим мифом, и до сих пор никто не решался подвергнуть его критическому разбору. Ведь двухвековая история этого мифа изначально была взята под опеку представителями ведущих общественно-политических течений западноевропейской общественной мысли.  Уже в XVIII в. идеи Моллера упали на благодатную почву, возделанную положительным отношением английских и французских просветителей к донаучной шведской историографии, в частности, к пышным фантасмагориям О. Рудбека, «Атлантиду» которого запоем читали  и в Англии, и во Франции. О Рудбеке благосклонно отзывались такие влиятельные деятели французского Просвещения как Вольтер и Монтескье.

В подобной обстановке идеи шведского политического мифа о шведском происхождении летописных варягов, к которым подсоединили историю норманнских походов, распространялись в Западной Европе также успешно, как за несколько десятилетий до этого распространялись фантомы вымышленной истории Швеции в древности о шведо-готах и шведо-гипербореях. Теперь к их компании были присоединены и варяго-норманны шведского происхождения, неизвестные ни одному историческому источнику. И западноевропейская историческая мысль, подготовленная готицизмом и рудбекианизмом, гармонично впитала новые исторические фальсификаты. Так, в прославленной французской энциклопедии – этом крупнейшем справочном издании XVIII в. – была помещена статья и о варягах, в которой сообщалось, что варяги были скандинавского происхождения (если уж гипербореи из античных источников были выходцами из Швеции, то почему бы и варягам не происходить оттуда же?!). Аналогичный опус мы видим и в труде английского историка Э. Гиббона «История упадка и крушения Римской империи» (1776-1778), где он в связи с сюжетом о падении Константинополя в 1453 г. затрагивает вопрос о началах русской истории и пишет об экспансии скандинавов на восток Европы, приведшей к основанию там скандинавской династии.

Все это показывает, между прочим, и уровень западноевропейской научной мысли в XVIII в. – он не был так блестящ, как нам долгое время внушалось. Вспомним, как «научные» традиции в Англии ядовито высмеял Свифт, изображая «великие» академии Лапуту и Бальнибарби. Венгерский писатель и публицист Иштван Рат-Вег  (1870 – 1959)  сравнивал некоторых представителей западноевропейских университетов XVII – XVIII вв. с серой саранчой, которая тучами копошилась на полях науки, и приводил в пример шведского врача и алхимика Андреяса Кэмпе, (1622 – 1689) создавшего труд «Die sprachen des paradieses», опубликованный в Гамбурге в 1688 г., в котором он  уверял, что в райском саду господь бог говорил по-шведски (Рат-Вег И. Комедия книги.М., 1986). И самое примечательное, что Кэмпе не был чудаком – одиночкой в шведском обществе XVII в. Современником Кэмпе был, в частности, упоминавшийся выше О. Рудбек. И Рудбек также сообщал идеи о том, что Библия пересказывала древнешведскую историю, потому что согласно «лингвистическим» упражнениям Рудбека, библейские имена Магог, Мешех, Фувал имели шведское происхождение.

Логика современных норманистов не очень отличается от логики фантазеров XVII в. Так же, как и они, норманисты уверяют, что летописные имена – это древнешведские имена, из чего по их заключениям следует, что и весь начальный период русской истории создан шведами/скандинавами. Современный шведский исследователь рудбекианизма Ю. Свеннунг (1895-1985), упоминавшийся выше, охарактеризовал «Атлантиду» Рудбека как произведение, где шовинистические причуды фантазии шведов достигли вершины абсурда. Но тогда и мифы Моллера о норманнах-скандинавах, и упражнения современных норманистов над русской историей вполне можно поместить туда же, рядом с рудбековской «Атлантидой», т.е. на вершину абсурда.

Однако критическое отношение к рудбекианизму сложилось довольно поздно (в России оно, практически, не сложилось до сих пор, если судить по статье об О. Рудбеке в Википедии). А с начала XIX в. рудбековские и моллеровские фантазии на темы русской истории, освоив Западную Европу, хлынули в Россию вместе с выдуманными норманнами-скандинавами, которые якобы скрывались под именем летописных варягов. И создатели шведского политического мифа, не вернув под свою власть русские земли, отыграли в свою пользу начальный период русской истории. В лоне этих же мифов была рождена и идея о том, что русская история должна начинаться с V–VI вв., а не с более древнего периода, как это явствует из многих русских источников.

Успех скандинавских политических мифов на европейской арене, начиная с мифов о шведо-готах, о шведо-гипербореях и о шведо-варягах, явно содействовал продолжению политического мифотворчества. И следующим мифом явился миф о скандинавах-викингах и их великих деяниях в европейской истории. К сожалению, и этот миф развился в мощный фальсификат, внесший свою долю в извращение русской истории, поэтому рассмотрю его поподробнее.

Викинг как общескандинавский образ проявился в скандинавской общественной мысли только в XIX в. Его разработка была также вызвана политическими интересами, но уже общими политическими интересами всех скандинавских стран. Новое время ставило новые задачи, а новые политические задачи были связаны с поисками общескандинавской идентичности. Эти поиски оформились в общественно-политическое движение, известное под названием скандинавизм. Скандинавизм зародился ещё в конце XVIII в. как движение в области скандинавской культуры, которое чуть позднее слилось с идеями общеевропейского романтизма.

Идеи романтизированного патриотизма вдохновили таких писателей и деятелей шведской культуры как Эрик Гейер (1783–1847) и Эсайя Тегнер (1782–1846) на выступления с патриотической поэзией, в рамках которой они стали формировать тот образ «общескандинавских» викингов, который знаком нам сейчас. Этот образ из поэзии проник в исторические произведения, хотя изначально являлся феноменом художественным, а не историческим. То же самое произошло в Дании, а чуть позднее – и в Норвегии (Hägg G. Svenskhetens historia. 2003. S. 352; Ustvedt Y. Verre enn sitt rykte: vikingene slik ofrene så dem. Cappelen, 2004).

Помимо поэзии, распространению и укоренению «оперного» образа викинга-скандинава в шлеме с рогами и под полосатым парусом способствовали представители романтизма в живописи. Привычка, унаследованная ещё со времен самого крупного представителя шведского готицизма Юхана Магнуса приписывать к шведской истории материал из истории других народов, помогла скандинавским романтикам скомпоновать красочный образ скандинавского викинга с помощью заимствования данных континентальной материальной культуры. Например, рога на шлемах, по предположению датского историка Томаса Олдрупа и шведского историка Оке Перссона, были позаимствованы из галльской культуры, где они были известны за несколько столетий до викингского периода. Причём использовались такие шлемы, явно, в ритуальных церемониях, а не в походах – неудобно в походах с рогами-то.

Данные об отсутствии рогов на скандинавских шлемах я опубликовала ещё в 2011 г. на сайте «Переформат». http://pereformat.ru/2011/11/vikings/. Полагаю, что я была первой, кто проинформировал об этом российское общество. Но постепенно весть разошлась, и теперь даже Википедия сообщает о том, что викинги рогов не носили, разве что в ритуальных целях. Ссылка на мою публикацию, разумеется, не приводится.

Романтические поиски общескандинавской идентичности, в лоне которых был создан фиктивный образ скандинава-викинга, совпали с новыми политическими запросами. И именно волею политических сил феномен викинг стал раскручиваться до противоестественных масштабов и вошел в научные и образовательные издания.

Надо сказать, что слово «viking» известно только в Западной Европе, причем для скандинавских языков оно, очевидно, является заимствованным, хотя со времен скандинавизма его пытаются втиснуть в прокрустово ложе скандинавских «этимологий».

О заимствованной природе слова викинг есть интересные наблюдения в одной из работ ирландского историка Фрэнсиса Бирна. Так, Бирн напомнил, что этимология слова ‘viking’ – предмет длительных дискуссий. Однако само слово, указал Бирн, старше, чем эпоха «The Viking Age», поскольку оно встречается уже в староанглийском языке в VIII в., где uuicingsceade было обнаружено в значении пират (uitsing в старофризском), а в староверхненемецком того же периода слово Wiching было найдено как имя личное. И явно от этого личного имени, а не от нарицательного имени, убеждён Бирн, произошло название Wicklow (Vikingal`o или викингская луговина), так же, как и ирландское имя Uiginn.

Бирн констатирует, что все попытки произвести слово викинг из старонорвежского оказались лингвистически невозможными. Толкование vik-king или король фьорда, по мнению Бирна (а так считают и многие другие учёные), невозможно чисто лингвистически, поскольку в старонорвежском слово ‘king’ существовало в форме konungr, более того, не все викинги были ’seakings’. Давно отвергнута, говорит Бирн, как лингвистически невозможная мысль о том, что слово произошло от гидронима Вик (название фьорда Осло на юге Норвегии) в качестве названия местных жителей, которые известны в источниках как vikverjar

(Byrne F. J. The Viking age // A New History of Ireland. I. Prehistoric and early Ireland / Ed. Dáibhí ó Cróinín. Oxford, 2005. P. 609-634).

В каких источниках фигурировали викинги? В английском героическом эпосе «Видсид» («Widsith») скальд по имени Видсид описывает прославленных правителей, а также страны и народы, которые он посетил. Слово «викинг» упоминается дважды: в рассказе о том, как конунги Хродвульф и Хродгар из Лейре на Зеландии прогнали викингов (wicinga cynn), а второй раз – в перечне тех народов или мест, где герой «Видсида» побывал, упоминая при этом свеев, гётов, вендов, вэрингов, викингов и др.

Другим источником являются рунные камни. Например, в Швеции в рунной надписи на одном из камней, образовавших так называемый Västra Strömmonumentet в Сконе (конец X в.), сказано, что руны высечены в память Эсера, встретившего смерть на севере у викингов. На рунном камне в Уппланд (U617) упоминается Ассур, сын ярла Хокана, который был участником обороны против викингов (vikinga vörðr). Датировка – не ранее XI в.

Адам Бременский упоминает слово викинги (Wichhingos) только один раз и совершенно определённо говорит о викингах как о некоторой части пиратов, основным театром действия которых в его время были острова в западной части Балтийского моря: «От пиратских грабежей там (имеется в виду острова Зеландия, Фюн и др. – Л.Г.) собралось много золота. Морские разбойники, которых здешние жители называют викингами, а мои соотечественники – аскоманами, платят дань королю данов взамен позволения грабить жителей, населяющих берега этого моря…» (Грот Л.П. О Рослагене на дне морском и о варягах не из Скандинавии. М., 2012. С. 424).

Сообщения о том, что балтийские пираты-викинги делились добычей с местными королями данов, хорошо знакомо из истории пиратства. Например, и английская корона, и французская корона были связаны с пиратством, обосновавшимся на какое-то время в водах Атлантики, и использовали его в своих интересах. Но корона всегда оставалась короной, а пиратство – пиратством. Понятно также, что жители Скандинавского полуострова и южнобалтийского побережья при возможности уходили к пиратам, присоединялись к их разношёрстному братству, но пираты-викинги не состояли исключительно из скандинавов и вообще не выступали как общескандинавский феномен. Викингами, например, согласно «Кругу земному», назывались не только скандинавы. Викингами могли быть и венды, и пруссы, также пиратствовавшие в Балтийском море. Иначе говоря, викинги были профессией, а не этносом.

Важным источником, содержащим материалы о викингах, являются многие произведения исландской литературы. Например, в известной «Книге о занятии земли» (Landnámabók), повествующей о колонизации Исландии выходцами из Норвегии, упоминается целый ряд первопоселенцев, носивших прозвание викинга – víkingr mikill/великий викинг. Удивительного мало, поскольку первопоселенцами Исландии часто становились люди, оказавшиеся вне закона или как сейчас бы сказали, люди с криминальным прошлым. Среди таких викингов называли Флоки Вильгердарсона (Flóki Vilgerðarson) – одного из открывателей Исландии, Ингимунда Старого (Ingimundr inn gamli), пиратствовавшего в районе Британских островов и др. (Askerberg F. Norden och kontinenten i gammal tid. Uppsala, 1944). Особо надо отметить такого «великого викинга» как Эльвир по прозвищу «барнакарл» (Ǫlvir barnakarl), т.е. «чадолюбивый». Согласно шведскому филологу Свену Экбу, это прозвище Эльвир заслужил потому, что не насаживал младенцев на острие копья, в отличие от других викингов, тешивших себя подбной забавой.

Викинги упоминаются в исландских сагах (родовых и королевских сагах, в сагах о древних временах, в псевдоисторических сагах и др.), причем в различных контекстах. Шведский исследователь викингской тематики Ф. Аскеберг, разбирая тексты саг, указывал, что в сагах слово викинг ясно имело значение пират, морской разбойник, грабитель. Чрезвычайно важно для нас его наблюдение о том, что в королевских сагах ни один правящий конунг викингом не назывался. Другое дело, что конунги могли организовывать викингские, т.е. пиратские набеги, так сказать, из «государственных интересов» и даже участвовать в них. В качестве примеров можно вспомнить Харальда Серую Шкуру (960/961 – 970), жизнь которого проходила в грабительских, т.е. в викингских / пиратских походах, но саги не называли его викингом или пиратом. То же самое можно сказать об Олаве Трюггвасоне (963/968 – 1000). Он большую часть жизни провел в скитаниях и где только ни сражался: на Балтике, в Англии, в Шотландии, в Ирландии, в Уэльсе и пр., но саги не называют его викингом. Напротив, правящим конунгам приходилось защищаться от викингов/пиратов. Такие проблемы, например, были у Хокана Доброго (933-961) и у Олава Святого (1015-1028).

Здесь можно вспомнить и о знаменитом Роллоне. Во время своей пиратской жизни его называли в сагах великим викингом – vikingr mikill. Но после того, как он стал королевским зятем и получил графский титул, он перестал называться викингом. Но норманисты это в расчет не принимают, поскольку изо всех сил стараются поддерживать миф о викингах – основоположниках и зиждителях всего и везде, раскручиваемый и в наше время западноевропейской историографией и политикой.

И уж полный позор – это называть грязными викингами потомственного князя Рюрика (см. у Мельниковой) или святого равноапостольного князя Владимира! Тем более, что пытаясь найти место исхода Рюрика из Скандинавии, норманисты потеряли почву под ногами в буквальном смысле слова: Рюрика Ютландского не принимают датские медиевисты, а образ Рюрика из Швеции «тонет» в волнах Ботнии. На шведском сайте в статье о Рюрике (Rurik) признали, что по результатам исследования ДНК (Swedish Haplogroup Database) специфическое ответвление гаплогруппы N1c1a1a1a2, условно названное «группой Рюрика» в Швеции не встречается. А вот российская Википедия в одноименной статье «Рюрик» сообщает, что «…12-маркерные гаплотипы 14-23-14-11-11-13-11-12-10-14-14-16, сходные с гаплотипами Рюриковичей N1c1, чаще всего встречается в районе Упсалы, столицы древнего шведского королевства». Жаль, что авторы этой статьи не приводят название улицы и номер дома. А.А. Клёсов охарактеризовал этот комментарий как откровенное мошенничество. Зачем врут норманисты?

О викингах упоминается в скальдической поэзии и тоже – в значении «морской разбойник». Поэтому слово «викинг» в скандинавских источниках было проникнуто негативным смыслом. Например, в жизнеописании Александра Великого, переведенного с латыни (Alexanderssaga) одного из отрицательных героев – предателя обозвали викингом. Даже в юридических текстах (Gulatingslagen) слово «викинг» выступало синонимом грабителя или преступника.

Но когда в XIX в. поиски общескандинавской идентичности натолкнули скандинавских общественных и политических деятелей на мысль использовать в этих целях образ «викинга», уже романтизированного в поэзии и искусстве, то от источников отошли, и работа по созданию викингского мифа закипела.

В книге вышеупомяутого Фритца Аскеберга приводится подробная историография вопроса о том, как чуть не с XVIII в. в скандинавских странах пытались отыскать скандинавскую «этимологию» к слову викинг. Её не нашли до сих пор, что говорит само за себя, хотя к решению этого вопроса были привлечены лучшие силы скандинавских ученых. Свой вклад внес даже и Аскеберг, хоть он прекрасно владел всем комплексом источников. Но он занимался исследованиями викингской темы в конце 30-х и в 40-х годах, в том числе и в Германии, и это определяло многое, о чем ниже. Ф.Аскеберг предложил производить слово викинг от глагола vikja – «поворачивать, отклоняться», и означавшего человека, покинувшего родные места. Но как справедливо отметила Т. Джаксон, уход из дома – не самое главное в характеристике викинга. Однако, этимология Аскеберга – это на сегодня наиболее приемлемая «этимология» для попыток «оскандинавить» слово викинг. Я не привожу другие варианты, поскольку согласна с Фрэнсисом Бирном: слово викинг является заимствованным в скандинавских языках, и искать его «скандинавскую» этимологию также бессмысленно, как и «германскую» этимологию древнерусского слова варяг.  

Возвращаясь к начальному этапу «викингского» периода, надо констатировать, что, как и в случае с рудбекианизмом, гигантомания скандинавской официальной историографии по созданию нового образа «викинга» не получила бы общеевропейского резонанса, если бы не пришлась под стать политическим интересам на европейском континенте. Самый яркий пример из этой серии – нацистская Германия.

Политические мифы о викингах как основоположниках древнерусской государственности оказались востребованными идеологами нацистского рейха. Уже в «Майн кампф» А. Гитлер апеллировал к ведущей роли «германского элемента» в создании древнерусской государственности: «…организация русского государственного образования не была результатом государственно-политических способностей славянства в России; напротив, это дивный пример того, как германский элемент проявляет в низшей расе свое умение создавать государство…» (цит. по Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь. М., 2005.С.12). Бесспорным доказательством того, что нацистские идеологи использовали норманистские мифы, является создание дивизии СС «Викинг», в состав которой рекрутировались добровольцы из скандинавских стран, а также – из Нидерландов, Бельгии и др. Дивизия использовалась в боях против СССР, а затем на Восточном фронте (Польша, Венгрия, Австрия).

Эсессовские «викинги» были выброшены за пределы нашей страны хотя выступали они, как известно, не сами по себе, а в той или иной форме – в союзе с представителями всей Западной Европы. В памяти всплывает, например, и 33-я гренадерская дивизия СС «Шарлема́нь» (Waffen-Grenadier-Division der SS Charlemagne), созданная из французских добровольцев в феврале 1945 года. Солдаты этой дивизии даже в апреле 1945 года сражались на стороне нацистских войск при защите Берлина.

Эти примеры обнаруживают тот факт, что гитлеровские политтехнологи очень активно привлекали на службу своей политики образы западноевропейской истории. Косвенно это может касаться и исследований такого даровитого ученого, как Ф. Аскеберг и его попыток отыскать «германскую» этимологию для слова викинг.

А это, в свою очередь, позволяет напомнить о том, что традиция информационных войн, где в качестве оружия использовался материал исторического прошлого, имеет на Западе весьма почтенный возраст. В ряде работ я показываю, что феномен информационных войн явно обнаруживается в западноевропейской истории уже в возрожденческой Италии (так называемая антиготская пропаганда итальянских гуманистов против немецкоязычного населения) и затем продолжает свое развитие на протяжении всего периода складывания национальных государств в Западной Европе (http://pereformat.ru/2015/05/vojna-informazionnaya/).

Никуда этот феномен не исчез и в наши дни, чему примером та же викингская тема. За последнее время эта тема сильно пошла в рост и трансформировалась в крупные международные проекты, финансируемые из фондов Евросоюза и других фондов. Банальные средневековые пираты-викинги представляются сегодня под такими вывесками как «Viking world», «Viking Age» или «The Viking Phenomenon».

Объяснить это несложно, если обратиться к таким истокам североевропейской общественной мысли как традиции готицизма – идейно-политического течения, становым хребтом которого была мысль о германских завоеваниях как причине возникновения государственности в Европе. С XVII в. североевропейский готицизм XVI в., в русле которого был создан образ великих готов как завоевателей мира и героических предков германских народов, привлек внимание английских историков. В их трудах стала пропагандироваться мысль о том, что англосаксы тоже относятся к древним германцам и наследникам готов (Джеймс Тюрелль, Уильям Темпль). И как преемники «готского» наследия они якобы обладают историческим правом выступать завоевателями – устроителями новых государств. В ходе роста британского колониального господства концепции готицизма идеально работали на идею о праве Британии на мировое господство.

Кроме того, в концепциях готицизма кроется и ответ на вопрос об истоках и природе западноевропейской русофобии. Параллельно с идеями о великой созидательной природе гото-германских предков немецкими историками-готицистами создавались теории о варварстве и неспособности к цивилизованному развитию славянских народов. Эти теории также были унаследованы английским готицизмом и породили русофобию, так ярко проявившуюся в нынешней западноевропейской политике против России. На эту политику работает сегодня и раскрученный когда-то скандинавскими деятелями образ викинга как общеевропейского завоевателя и преобразователя. Миф о пришельцах-викингах, якобы основавших древнерусское государство, ненавязчиво подается как историческая «аргументация» в поддержку идеи закономерности внешнего управления для России. Название «викинги» сейчас сделалось синонимом скандинавов и потеснило прежний синоним норманны, в этом качестве также рожденный политическим мифом. Поэтому сейчас все выдуманное «скандинавство» варягов идет под именем викингов. К сожалению, весь набор стереотипов норманизма – порождение политических мифов – вошел в российскую историческую мысли на волне получивших большое влияние западноевропейских политических течений.

Теперь надо вернуться к самому началу статьи в её первой части и к характеристике моей статьи, данной Клейном. Она интересна тем, что является вопиющим примером передергивания моих слов из упомянутой Клейном статьи.

Уже её первая фраза о том, как я рассматриваю начальный период русской истории, является совершенной выдумкой: «Она рассматривает дискуссию о начальных годах Руси как столкновение двух мифов, как идеологическую борьбу — вполне в советском духе».

Никакого столкновения двух мифов у меня нет и в помине. В статье четко сказано, что один у нас миф – норманизм. Почему норманизм следует определять как миф, я показала и в упомянутой Клейном статье, и в нынешней статье: ни один из постулатов норманизма не имеет под собой научно обоснованной аргументации, т.е. норманизм является ненаукой. И я даю этому объяснение: потому что все постулаты норманизма – тиражирование западноевропейских политических мифов и подгонка под них событий русской истории.

Поэтому если и говорить о столкновении, то имеет место столкновение норманизма как мифа или как ненауки с существовавшей в России исторической традицией. И прежде всего, – с древнерусской исторической традицией, знавшей об исконных восточноевропейских корнях Руси и русов. Напомню вкратце, какими источниками мы можем располагать в данном случае.

Важнейшим источником, представляющим эту традицию, являются, конечно, русские летописи. Но работа с ними должна быть очищена от норманистских фальсификатов. Один из примеров фальсифицирования я привела выше. Особо надо упомянуть Новгородскую Иоакимовскую летопись, где рассказывается, откуда был призван Рюрик. После издания монографии С.Н. Азбелева норманистам все труднее будет отрицать её историческую ценность, но попытки будут предприниматься: см. «Исторический формат, № 3-4/2017. Кроме летописей большой ценностью обладают такие источники, как «Сказание о Словене и Русе» и Голубиная книга. Эти источники относят начало русской истории в Восточной Европе ко второму тысячелетию до н.э., что соответствует результатам ДНК-генеалогии относительно расселения на Русской равнине носителей гаплогруппы R1a-Z280, имеющейся у большинства мужского населения русских, украинцев и белорусов. (http://pereformat.ru/2016/05/rusi-na-russkoj-ravnine/). Следующим типом источников, в которых запечатлелась архаика русской истории, являются былины или старины.

Наиболее раннее упоминание Русской земли содержится в древнеиндийском эпосе «Махабхарата», где в одной из книг рассказывается о стране Расатала, т.е. о Русской земле. Сохранилось немалое количество и других источников, где упоминается о русах задолго до призвания Рюрика.

Например, сведения о русах в Восточной Европе в ранние исторические периоды содержатся в различных иностранных источниках. Есть интересные известия о русах в одной из схолий к трактату Аристотеля «О небе»: «…скифы-русь и другие гиперборейские народы живут ближе к арктическому поясу, а эфиопы, арабы и другие – к летнему тропическому».

Это сообщение интересно сравнить со сведениями синодальной рукописи под №110, содержащей творения св. Мефодия Патарского, в толковании на кн. Бытия, гл.10, ст.2, где также сообщается о русах: «Магог от сего суть вси языци иж живут на полунощи. Козари, руси, объри, болгари и ини вси…» (см. Описан. слав. рукоп. моск. синод. библ., отд. V. стр. 31). Сообщение это могло быть внесено в сочинения св. Мефодия только после его смерти (согласно Дмитрию Ростовскому, смерть св. Мефодия наступила в 310-312 гг.), поскольку первое появление упомянутых в перечне народов (хазар, авар, булгар) растянуто в Восточной Европе от середины IV в. до сер. V в. (см. «Полный церковно-славянский словарь» Г. Дьяченко).

В схолии же к трактату «О небе» названные тюркские народы не упоминаются, следовательно, схолия могла быть написана не позднее конца IV в. Но и в источниках VI-VII вв. русы продолжают упоминаться под сдвоенным именем как скифы-русы. Эти источники сохранились в манускрипте, составленном Георгием Мтацминдели в 1042 г., где есть сочинение «Осада Константинополя скифами, кои суть русские» и где рассказывается об участии скифов-русов в событиях VI-VII вв. (http://pereformat.ru/2013/02/rusi-v-vostochnoj-evrope/).

О Руси и ее правителях этого же периода сообщалось и в древненемецких сказаниях о Тидреке Бернском, вошедших в науку как Тидрексага. Этот источник, как известно, передает эпическое наследие, восходящее к событиям V в. – войнам гуннов во главе с Аттилой и готов во главе с Теодорихом. Но кроме гуннского и готского правителей в ней фигурировали Илья Русский и русский король Владимир, правивший, согласно Тидрексаге, в V веке. Территория, подвластная, согласно Тидрексаге, эпическому Владимиру, включала земли от моря до моря, простираясь далеко на восток, и превосходила размеры Киевского государства X в. Известный российский историк и эпосовед С.Н. Азбелев блестяще доказал, что русский король Владимир из Тидрексаги совпадает с образом эпического князя Владимира из русских былин, бывшего правителем Руси в период, когда она подверглась нашествиям гуннов. Именно этот Владимир (С.Н. Азбелев установил, что в былинах его полное имя было Владимир Всеславич), прозывался Владимиром Красное Солнышко, что маркировало его конфессиональную характеристику – поклонение богу в образе Солнца, т.е. систему древнерусских дохристианских верований.

Большой объем информации о русах содержится у восточных авторов, начиная с IV в., о чем подробно рассказывается в одной из последних монографий В.В. Фомина. Это такие авторы как сирийский автор IV в. Ефрем Сирин и сирийский автор VI в. Захарий Ритор (Псевдо-Захарий. О русах периода VI-VII вв. рассказывают ас-Са´алиби, Захир ад-дин Мар´аши, ат-Табари и др. (Фомин В.В.Варяги и Русь// Серия «Изгнание норманнов из русской истории». М., 2015.С.10-17).

В «Житии святого Стефана Сурожского» (ум. 787) рассказывается о нападении в конце VIII в. на Сурож (Судак) в Крыму русов во главе с князем Бравлином. Ещё в одном житии – «Житии святого Георгия Амастридского» говорится о набеге русов на Амастриду, предположительно, в начале 830-х годов. О нападении русов на Константинополь в 860 году рассказывается в гомилиях константинопольского патриарха Фотия (820-896).

Древнерусскую историческую традицию, хранившую знания о древних исконных восточноевропейских корнях Руси, отстаивали В.Н. Татищев и М.В. Ломоносов. А их взгляды перекликались как с античной традицией, так и с наследовавшими её традициями западноевропейских гуманистов XV – XVI вв. О русских как о народе с древними восточноевропейскими корнями писали многие западноевропейские авторы XV – XVI вв.: географ Э.С. Пикколомини, итальянский историк Ф. Каллимах, польский историк М. Меховский, польский историк Дециус (1521), немецкий историк И. Хонтер (1498–1549), чешский историк Ян Матиаш из Судет, немецкий историк и богослов Альберт Кранц и др.

Особо следует отметить такой западноевропейский источник как записки французского писателя и путешественника Ксавье Мармье (1808-1892), сделанные во время его поездок по Мекленбургу во второй половине 1830-х годов (М.И. Жих Xavier Marmier. Le Mecklembourg / Ксавье Мармье. Мекленбург. Русский перевод Записок о путешествии Ксавье Мармье в Мекленбург) // Исторический формат, № 3/2016/ http://histformat.com/2016-03/). В своих поездках по Мекленбургу К. Мармье, записывая народные легенды и предания, записал и легенду о Рюрике, сыне ободритского князя Годлава Эти записки – результат полевых исследований К. Мармье, т.е. добротный этнографический источник, представляющий большую ценность для изучения русской истории периода призвания варягов. Он тем более важен, что хорошо дополняет другой немецкий источник – генеалогии Мекленбургского герцогского дома (см. работы В.И. Меркулова, указанные в списке литературы к вышеназванному переводу К. Мармье / «Исторический формат», № 3/2016). В любой другой исторической науке он занял бы достойное место в источниковедческой базе данных. Но в русской истории ценные исторические источники отметаются в угоду неправдоподобных «этимологий».

Из исторических произведений на русском языке, сохранивших сведения о древних корнях русской истории, следует назвать первый русский учебник по российской истории, известный под названием «Киевский Синопсис», изданный в 1674 и затем переиздававшийся в течение XVII – XIX веков более 30 раз. Автором его считается архимандрит Киево-Печерской лавры Иннокентий Гизель (1600 – 1683) родом из Кёнигсберга. Кроме «Синопсиса» важное значение имеет «История о начале Русской земли и о создании Новгорода» иеродиакона Холопьего монастыря на реке Мологе Тимофея Каменевича-Рвовского и пр.

Я перечислила здесь только часть источников, где упоминаются русы – участники исторических событий в Восточной Европе, начиная с древнейших времен, т.е. русы – явно не имеющие ничего общего с какими-то выходцами из Скандинавии. Источники эти хорошо известны, но норманисты либо отрицают их историческую достоверность, либо их причастность к русской истории. И все это для того, чтобы «расчистить» историческое поле для давно скомпрометировавшего себя образа гребоманов из несуществовавшей во времена Рюрика Свеяланд как основоположников русской государственности.

Как видим, разрушения, нанесенные последователями норманистского мифа русской истории, беспрецедентны. Именно поэтому я вместе с моими коллегами считаю необходимым выступать против той деструктивной роли, которую играют ненаучные постулаты норманизма, и по мере сил пытаюсь вернуть в российскую историческую науку изгнанную норманизмом научную традицию, основанную на источниках.

Таким образом, моя позиция предельно ясна: она направлена против мифа норманизма как ненауки и за возрождение научной традиции в изучении начального периода русской истории. А что мы видим в статье Клейна? Знакомое передергивание и приписывание мне собственных фантазий Клейна: «И, выступая в защиту одного из этих мифов, как ей представляется, патриотического, ощущает себя в Швеции на передовых позициях фронта идеологической схватки».

Нарекая под сурдинку антинорманизм одним из мифов, Клейн пускается здесь в откровенную демагогию, приписывая мне вымышленные ощущения, выгодные ему. Но, во-первых, в научной статье не принято разбираться с ощущениями её автора, а положено давать анализ авторских идей и следующих из этих идей выводов. А во-вторых, я показала, что как раз все постулаты норманизма – это мифы, при этом мифы, питавшие романтизированный патриотизм сначала скандинавских стран, а сейчас – «большую игру» более глобального мира. И почему российская историческая наука, по мнению Л.С. Клейна, должна быть поставлена на службу романтизированного патриотизма «потомков готов» из «мира викингов», а понятие «научный патриотизм», введенное А.А. Клёсовым, не имеет права на существование? Вполне удачный термин, тем более, что именно на научном патриотизме или как я определяла, на основе концепции «светлого прошлого» и выросли национальные государства Западной Европы.

И по какому праву критикует Л.С. Клейн позицию В.Р.  Мединского относительно подвига героев-панфиловцев, если вся деятельность самого Л.С. Клейна направлена на укоренение в русской истории образов фантомных героев-скандинавов, в пользу которых были обворованы истории летописных варягов и западноевропейских норманнов и героизирована фальшивая история викингов?

Вывод моей статьи кратко дан в последнем абзаце: «Русская история должна быть освобождена от политического мифа норманизма. Если в России и нужно создавать политические мифы, то они должны питать национальные интересы страны, а не быть им чуждыми. Но для меня – как историка – важнее показать, что норманизм имеет ненаучную гносеологию, и именно поэтому ему не место в исторической науке».

Но именно этих последних слов Л.С. Клейн замечать не хочет. Зачем лгут норманисты? В завершение данного разбора полагаю, пора поставить вопрос о том, что будет с российской исторической наукой, если норманистские мифы будут сохранять в ней свои позиции? Рожденный политикой, к тому же политикой, враждебной России, норманизм будет продолжать оказывать разрушительное влияние, во-первых, на изучение русской истории в соответствии с современными требованиями к науке таких основополагающих теоретических проблем как древнерусский политогенез, генезис института верховной власти, развитие древнерусских городов, освоение речных путей Восточной Европы и др. Во-вторых, объективно выступая препятствием на пути создания полноценной концепции русской истории от её истоков, мифы норманизма препятствуют решению таких остро актуальных проблем современности, как утверждение консолидирующей российское общество национальной идеи и воспитание на её основе здоровой национальной идентичности.

Поделиться статьёй