МАМАЕВО НАШЕСТВИЕ КАК СМЕРТЕЛЬНАЯ УГРОЗА…

МАМАЕВО НАШЕСТВИЕ КАК СМЕРТЕЛЬНАЯ УГРОЗА…

Сергей Николаевич АЗБЕЛЕВ, профессор, доктор филологических наук.  Санкт-Петербург

МАМАЕВО НАШЕСТВИЕ КАК СМЕРТЕЛЬНАЯ УГРОЗА СУЩЕСТВОВАНИЮ ПРАВОСЛАВНОГО НАРОДА

«Летописцы говорят, – писал в своей многотомной «Истории России» С.М. Соловьёв, – что такой битвы, как Куликовская, еще не бывало прежде на Руси; от подобных битв давно уже отвыкла Европа. Побоища подобного рода происходили и в западной ее половине в начале так называемых средних веков, во время великого переселения народов, во время страшных столкновений между европейскими и азиатскими ополчениями: таково было побоище Каталонское, где полководец римский спас Западную Европу от гуннов; таково было побоище Турское, где вождь франкский спас Западную Европу от аравитян <…> Куликовская победа, – продолжал Соловьёв, – <…> имеет в истории Восточной Европы точно такое же значение, какое победы Каталонская и Турская имеют в истории Европы Западной, и носит одинакий с ними характер, характер страшного, кровавого побоища, отчаянного столкновения Европы с Азиею, долженствовавшего решить великий в истории человечества вопрос – которой из этих частей света восторжествовать над другою?

Таково, — заключал С.М. Соловьёв, — всемирно-историческое значение Куликовской битвы; собственно, в русской истории она служила освящением новому порядку вещей, начавшемуся и утвердившемуся на северо-востоке» (Соловьев. С. 325).

Нынешние наши историки с готовностью принимают вторую часть этого заключения, отвлекаясь обычно от первой – как бы устаревшей – его части. Впрочем, устаревание тезиса о противостоянии Востока и Запада выглядит всё более относительным – на фоне небывалого увеличения числа мигрантов из стран ислама и возрастающей агрессивности их стремлений навязать свои привычки и требования коренному населению Западной Европы.

В предлагаемой статье речь пойдёт не о Западной Европе, а о Восточной и не о современности, а о XIV столетии. Но не напрасно С.М. Соловьёв сражение 1380 года на Куликовом поле ставил в один ряд с битвой 451 года на Каталунских полях и с битвой 732 года при Пуатье. С победами, которые спасали Запад Европы от покорения гуннами и от завоевания аравитянами. Насколько были оправданы эти впечатляющие параллели?

Существенно, что в отличие от многих позднейших авторов С.М. Соловьёв с подобающим вниманием относился ко всему, что сообщалось летописцами не только о самом сражении 1380 года, но и о важнейших обстоятельствах, ему сопутствовавших.

Разгромленный на Куликовом поле старший современник московского великого князя Дмитрия Ивановича беклярибек Мамай получил эту высшую должность в 1357 году (Дмитрию тогда было только семь лет). Затем более двух десятилетий Мамай являлся фактическим правителем в Орде. Но он не принадлежал к прямым потомкам Чингизхана и не имел вследствие этого возможности законно стать ханом Орды. Обладая реальной властью, Мамай манипулировал безвластными Чингизидами (1). Однако его «бонапартистские» склонности, очевидно, потребовали гораздо большего. И десятилетия своего всевластия беклярибек использовал целеустремлённо. Согласно заключению нынешнего историка Орды, «поход на Москву, в успехе которого Мамай не сомневался, ибо успел провести мощную военную и дипломатическую подготовку, сулил многое. Победа над московским князем укрепляла авторитет беклярибека в Орде, давая ему моральное право на присвоение желанного ханского титула» [Егоров, 2005. С. 24]. Широкая организация завоевательного похода требовала немалых денежных средств. Но долгое взимание дани от русских земель давало возможность их накопить.

Дипломатическая подготовка позволила Мамаю рассчитывать на участие в войне давних противников Москвы — в обмен на его обещания поделиться с ними территориями, захваченными после победы. Беклярибек вступил в военное соглашение с Ягайло, великим князем Литвы, и заручился обещанием военной поддержки от Олега, великого князя Рязани.

Во владениях самого Мамая было девять улусов, каждый мог выставить десять тысяч воинов [Селезнев. С. 298]. Но его войско, с которым предстояло сразиться русским, очевидно, формировалось в основном не из этих людей. Сборный характер многочисленной армии, приведённой беклярибеком на Куликово поле, явствует из сообщений в летописях. Нет причин не доверять летописцам, ибо они, конечно, основывались на информациях, получаемых от находившихся в Орде русских людей.

Мамай осуществил беспрецедентное привлечение щедро оплачиваемых добровольцев. По сообщению Никоновской летописи, беклярибек «нача всёхъ своихъ ласкати и дары многи дааше, дабы съ нимъ подщателни и готови были Русь воевати, паче же великого князя Дмитреа Ивановича Московьскаго. И снидошася къ нему отъ многихъ странъ татарове на ласкание его и даяние. Онъ же дааше обилно всемъ». Не ограничиваясь использованием соплеменников, Мамай озаботился привлечением ряда контингентов разноязычных воинов – профессионалов: «посла во многиа страны, наимаа фрязы, черкасы, ясы и иныа къ симъ» [ПСРЛ. Т. XI. С. 47]. В летописях же XV века говорилось кратко, что Мамай «прииде» на Русскую землю «съ единомысленики своими» и «съ всеми прочими князми ордыньскими, и съ всею силою татарскою и половецкою»; но был сообщён при этом более полный перечень наёмников иноплеменных: «бессермены, и армены, и фрязи, черкасы, и ясы, и буртасы» [ПСРЛ. Т. IV, ч. 1. С. 311; аналогично: ПСРЛ. Т. VI, вып. 1. С. 455; см. также: ПСРЛ. Т. XLIII. С. 131 и др.].

Поверхностным или выборочным обращением к летописям приходится объяснять мнения тех историков, которые считали целью масштабного похода Мамая принуждение Москвы к согласию на увеличенный размер дани. Такое требование перед Куликовской битвой Мамаем действительно выдвигалось. Оно было отвергнуто Дмитрием Московским, который подтвердил согласие только на дань уменьшенную, какую он ранее обещал. Однако этот «обмен нотами» отображённый в летописях [см. например: ПСРЛ. Т. IV, ч. 1. С. 314; ПСРЛ. Т. VI, вып. 1. С. 458-459; ПСРЛ. Т. XI. С. 50] являлся всего лишь дипломатической подготовкой к решающему сражению уже начавшейся тогда войны.

О реальных целях беклярибека летописи сообщали вполне определённо. Даже сокращённый рассказ о Куликовской битве в Рогожском летописце и в Симеоновской летописи фиксировал не стремление Мамая увеличить дань, а его желание «плеенити землю Русскую» [ПСРЛ. Т. XV. С. 139;  ПСРЛ. Т. XVIII. С. 129]. Полный текст Летописной повести раскрывал его намерения гораздо яснее: «Мамаи разгордевся, мнев себе аки царя, и начал советъ сотворити, темныя своя князи поганыя звати, рече имъ: «Поидемъ на руского князя и на всю землю Рускую, якоже при Батыи цари было; хрестиянство потеряемъ, а церкви Божия попалим огнем, а кровь их пролиемъ, а закон их погубим»». По заключению же самого летописца, Мамай «подвижеся съ силою многою, хотя пленити хрестиянство» [ПСРЛ. Т. XLIII. С. 131].

Квалифицированное обобщение присутствует в Новгородской четвёртой и в Софийской первой летописях, передающих Новгородско-Софийский свод 30-х годов XV века. Здесь под 1389 годом дано жизнеописание скончавшегося тогда великого князя Дмитрия Ивановича, победителя Мамая. Как сообщается в этом тексте, «рече Мамаи княземъ и рядцемъ своимъ: «преиму землю Рускую, и церкви христианьскыя разорю и веру ихъ на свою переложю, и велю им поклонятися своему Махмету; идеже церкви были, туто ропаты [мечети] поставлю, и баскаки посажу по всемъ городомъ рускым, а князи рускыа избию»» [ПСРЛ.  Т. IV, ч. 1. С. 353; аналогично: ПСРЛ. Т. VI, вып. 1. С. 493-494; то же в Никоновской летописи: ПСРЛ. Т. XI. С. 110, как и в ряде других].

Замысел Мамая, декларированный им перед походом, предусматривал не только политическое подчинение, а и насильственную исламизацию русских людей и включение населённых ими территорий непосредственно в состав Орды.

Как писала позднее Никоновская летопись, «бе воинства его много зело, и не к тому уже нарицашеся великий князь Мамай, но от всехъ сущихъ его нарицашеся великий царь Мамай» [ПСРЛ. Т. XI. С. 47]. Показательно, что в летописных сведениях о ставке Мамая на Куликовом поле не находим данных о присутствии в ней даже фиктивного хана Чингизида. Как писал в этой связи современный исследователь истории Орды В.Л. Егоров, «не исключено», что в 1380 году, предприняв грандиозный поход на Русь, «Мамай начал править от своего имени, не прикрываясь больше подставными ханами» [Егоров, 1980. С. 208]. Он же впоследствии называл «крайне важным» процитированное здесь мною сообщение Никоновской летописи «о перемене официального титула Мамая» [Егоров, 2005. С. 24]. Правда, летописцы XV столетия иронизировали по этому поводу, аттестуя беклярибека как «поганого царя Теляка нареченаго плотнаго дьявола Мамаа» [ПСРЛ.Т. IV, ч. 1. С. 319; ср.: ПСРЛ. Т. VI, вып. 1.   С. 464] с использованием его оскорбительного прозвища, означавшего «заика» или «бормотун» [Егоров, 1980. С. 208-209].

Однако «бонапартистские» устремления самого беклярибека были вполне серьёзны. Они совмещали личные его претензии на ханский титул в Орде с его «государственными» претензиями на принудительное включение в её состав исламизируемых русских территорий. Осуществить это Мамай рассчитывал, используя, по-видимому, не столько «своих» ордынцев (разбитых недавно русскими в 1378 году на реке Воже), сколько контингенты профессионалов-наёмников, щедро оплачиваемых добровольцев и обещавших ему поддержку союзников.

Беспримерная консолидация русских людей перед битвой на Куликовом поле была обязана православию. Угроза насильственного обращения в ислам – через четыре столетия после крещения Руси князем Владимиром Святым – стала мощнейшим стимулом, сплотившим население всех русских княжеств, отправивших свои войска на сражение с разноплемённой армией Мамая.

Конечно, воспоминания об истреблении ордынцами сотен тысяч русских людей, разрушении городов и осквернении храмов при нашествии Батыя, не потускнели за полтораста лет. Однако после подчинения Руси татарам сама православная вера притеснениям не подвергалась. Этому не повредило даже признание ханом Узбеком ислама в качестве официальной религии в Орде. Там со времён Александра Невского продолжала существовать православная епископия, окормлявшая ордынских христиан.

С итогом сражения на Куликовом поле ситуации предстояло измениться радикально. Как сообщала дошедшая в нескольких редакциях и во многих рукописях «Повесть о побоищи Мамаевым с князем Димитрием Ивановичем Володимерским», всемогущий беклярибек, «ратуя на християны» решил максимальным образом довершить сделанное Батыем. Обращаясь к «своим еупатом, князем и воеводам», Мамай выражал это вполне определённо: «Не хощу аз тако творити, како Батий», рка: «Егда же убо доидем Руси, убию князя их и изберу, которыи городы красныи довлеют нам, и ту придем и ту сядем ведати, тихо и безмятежно поживем» [ПКЦ. С. 226].

Беклярибек намеревался вознаградить и своих наёмников: «Иные же мнозе орды совокупи к себе и глагола им: «Како обогатеем русским златом!»». Достаточно ясно, что при этом планировалась и долговременная оккупация удобных для пашенного земледелия частей Русской земли: «Доиде же устия реке Воронежи, роспустив облаву свою и заповедав им всем улусником своим, яко «ни един пахий хлеба и будета готовы на руския хлебы!»» [ПКЦ. С. 227].

Как писал недавно А.А. Горский «Противостояние Московского великого Княжества с Мамаевой ордой завершилось крахом последней. Дмитрий Донской не позволил Мамаю восстановить власть над русскими землями» [Горский, 2004. С. 266]. Однако Мамаево нашествие представляло собой смертельную угрозу самому существованию ПРАВОСЛАВНОГО НАРОДА Русской земли. В отличие от части нынешних историков это хорошо понимали современники тогдашних событий.

Четыре с лишним века спустя после вторжения войск Мамая русские люди ощутили похожий масштаб нависающей угрозы со стороны разноязычной армии Наполеона. Соответственным было и восприятие обоих этих бедствий во всенародном сознании, а не только в представлениях правителей Русского государства. В данном отношении 1812-й год оказался аналогичен 1380-му. Народное единство, сцементированное православием, в то время было сильнее любых сословных или региональных противоречий.

Сохранившиеся летописи XV и XVI веков отображали это единодушие многократно, пересказывая вдохновенные слова возглавлявшего русскую армию московского князя Дмитрия Ивановича, обращённые к будущим участникам судьбоносного сражения.

Перед выступлением их из Москвы, выйдя из храма после молитвы, «рече князь великии ко брату своему князю Володимеру Ондрёевичю и ко всемъ князем рускимъ и воеводамъ: «Поидемъ противу окояннаго сего, и безбожнаго, и нечестиваго, и темного сыроядца Мамая, за православную веру хрестиянскую и за святыя церкви, и за вся младенца и старца, и за вся хрестияны сущая»» [ПСРЛ. Т. XLIII. С. 132; аналогично: ПСРЛ. Т. IV, ч. 1. С. 313; ПСРЛ. Т. VI, вып. 1. С. 457 и др.].

По сведениям летописца-современника, готовясь переправить свою армию через Дон, Дмитрий Иванович обратился к русскому войску с напоминанием о намерениях Мамая: «приходяще аки и змии ко гнезду» он «на хрестиянство дерзнул, а кровь им хотя прольяти, и всю землю осквернити, и святыя Божьи церкви разорити» [ПСРЛ. Т. XLIII. С. 133; аналогично: ПСРЛ. Т. IV, ч. 1. С. 317; ПСРЛ. Т. VI, вып. 1. С. 462 и др.]. Согласно Никоновской летописи, решившись на форсирование Дона и отрезая этим путь отступления, Дмитрий Иванович «мужественно рече ко всёмъ: «братиа, лучши есть честна смерть злаго живота; лутчи было не ити противу безбожныхъ сихъ, неже, пришедъ и ничто же сотворив, возвратитися вспять; преидемъ убо ныне въ сий день за Донъ вси и тамо положимъ главы своя за святыя церкви и за православную вёру и за братью нашу, за христианство!» [ПСРЛ. Т. XI. С. 56].

Последний раз великий князь обратился к воинам, уже стоящим на поле битвы в ожидании неприятелей: «возлюбленнии отцы и братиа, Господа ради и пречистыа Богородицы и своего ради спасениа подвизайтеся за православную вёру и за братию нашу! Вси бо есмы от мала и до велика братиа едини, внуци Адамли, родъ и племя едино, едино крещение, едина вера христнанскаа, единаго Бога имеемъ Господа нашего Ииуса Христа, въ Троице славимаго; умремъ въ сий часъ за имя Его святое, и за православную вёру и за святыа церкви, и за братию нашу за все православное христианьство!» [ПСРЛ. Т. XI. С. 58].

Разумеется, мы не можем знать, насколько точно сумели воспроизвести летописцы XV и XVI столетий такие речи, произносившиеся предводителем русского войска в 1380 году. Однако важна не столько текстуальная передача сказанных им слов, сколько передача выраженной в них общей решимости.

Показательно, что рукописи Задонщины и Повести о Мамаевом побоище, исчисляя сотни русских бояр, погибших на Куликовом поле, называют даже рязанцев [ПКЦ. С. 119, 131] и тверичей [ПКЦ. С. 186, 292], хотя сами князья, владевшие этими землями, уклонились от выступления на стороне Москвы. Показательно, что рязанцу Софонию принадлежало поэтическое прославление военачальников-москвичей: «князя Дмитриа Ивановича и брата его князя Володимера Ондреевича, зане же ихъ было мужество и желание за землю Руссьскую и за веру христианьскую» [ПКЦ. С. 89].

Православные князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи – родные братья союзного с Мамаем литовского великого князя Ягайла – на Куликовом поле выступили против несущей ислам разноплеменной армии Мамая вместе с православными своими боярами Полоцка, Брянска и Трубчевска, тогда ещё находившихся во владениях Литвы. Рукописи называли этих бояр «панами литовскими», а бояр суверенного ещё тогда от Москвы Великого Новгорода – «новгородскими посадниками» [ПКЦ. С. 119 и др.]. Переписчиков заботило не соблюдение точности в указаниях должностей, а утверждение солидарности православных людей, которые отправились сражаться за христианскую веру вне зависимости от существовавших в то время политических границ.

В рукописях Задонщины и Повести о Мамаевом побоище присутствуют  сведения о числе павших на Куликовом поле воевод от каждого из почти двух десятков православных княжеств Восточной Европы, которые послали своих воинов на битву против армии Мамая [См., например: ПКЦ. С.119, 131-132, 1ь86, 249, 291-292, 334-335, 365]. Не всегда совпадающие в деталях, эти перечни впечатляют общим количеством. Шестьсот или семьсот погибших в сражении князей и бояр предводительствовали сотнями тысяч участвовавших в этой битве русских людей. (О реальных масштабах Куликовской битвы говорилось в серии моих статей, напечатанных преимущественно в 2012-2017 годах в журнале «Древняя Русь: Вопросы медиевистики» (2). 

Победа 1380 года одержанная на Куликовом поле – финал всенародного противостояния Мамаеву нашествию.  Это был разгром завоевательного похода претендовавшего на ханский титул в Орде беклярибека с разноплеменными его наёмниками и щедро им проплаченными добровольцами. Вторжения с задачей принудительной исламизации русского народа и порабощения его в составе Орды после планируемой ликвидации Русского государства.

Но в 1382 году произошёл обманный захват неприступной тогда Москвы Чингизидом Тохтамышем, осуществлённый  после скрытного подхода свежего ханского войска не участвовавшего в Куликовской битве. Предательский поступок двух суздальских княжичей позволил врагам истребить безоружных москвичей и восстановить даннические отношения.

Однако теперь, как отмечал С.М. Соловьев, хан добивается успеха «только напавши врасплох на московского князя», причём «боится встретить его войско в чистом поле» [Соловьев. С. 327; ср. там же: С. 329]. Естественно, что этот успех Тохтамыша ни в малейшей степени не обеспечивал реализации планов беклярибека обратить население Русской земли в ислам. Ничего похожего не осуществилось и в отношении намерения Мамая истребить русских князей заменив их баскаками и даже включить русские территории в состав Орды поселив на них ордынских завоевателей.

Но подобное практиковалось монголами в части завоеванных ими стран. Таким образом, Мамай в своих планах отнюдь не фантазировал, а собирался «творчески» использовать опыт известных ему предшественников. Об этом свидетельствовала наша летопись, рассказывая, что беклярибек, который «хотяаше вторый царь Батый бытии и всю землю Русскую пленити», выведывал «отъ старыхъ историй», какова была практика осуществления владычества монголов во времена Батыя [ПСРЛ. Т.  XI. С. 46-47].

По реальным последствиям для христиан Восточной Европы результат несостоявшейся победы Мамая соответствовал бы приблизительно тому, что угрожало христианам Европы Западной при условиях победы в 451 году агрессивных язычников гуннов или победы в 732 году не менее в то время агрессивных мусульман арабов.

Полезно было бы разъяснить некоторым теперешним интерпретаторам Куликовской битвы, что всемирно-историческое значение этого события достаточно верно определял полтора столетия назад Сергей Михайлович Соловьёв в его знаменитой «Истории России».

+++

1. Ср. недавнее суммирование данных по источникам: [Горский, 2001. С. 89].

2. См. также суммирующее обобщение и библиографию: [Азбелев, 2016. С. 51-84]).

Литература

Азбелев С.Н.  Великая победа на Куликовом поле // Русское поле: Научно-публицистический альманах. Красноярск – Stockholm, 2016. № 9-10. С. 51-84.

Горский А.А. Москва и Орда. М., «Наука». 2001.

Горский А.А. Русь: От славянского расселения до Московского царства. М., «Языки славянской культуры». 2004.

Егоров В.Л. Золотая Орда перед Куликовской битвой // Куликовская битва: Сборник статей. М., «Наука». 1980. С. 174-213.

Егоров В.Л. Русь и Орда в эпоху Куликовской битвы // Куликово поле и Донское побоище 1380 года: Труды ГИМ. М., 2005. Вып. 150. С. 7-30.

Памятники Куликовского цикла / Составители: А.А. Зимин, Б.М. Клосс, Л.Ф. Кузьмина, В.А. Кучкин. СПб, «БЛИЦ». 1998. [ПКЦ].

ПСРЛ. Т. IV, ч. 1. Новгородская четвертая летопись. М., 2000.

ПСРЛ. Т. VI, вып. 1. Софийская первая летопись старшего извода. М., 2000.

ПСРЛ. Т. XI. Летописный сборник, именуемый патриаршей или Никоновской летописью. М., 2000.

ПСРЛ. Т. XV. Рогожский летописец. М., 2000.

ПСРЛ. Т. XVIII. Симеоновская летопись. М., 2007.

ПСРЛ. Т. XLIII. Новгородская летопись по списку П.П. Дубровского. М., 2004.

Селезнев Ю.В. Стратегия и тактика Мамая: К вопросу о численности ордынских войск и маршрута следования к Куликову полю // Куликово поле: Вопросы историко-культурного наследия. Труды научно-практической конференции. Тула, 2000. С. 296-299.

Соловьев С.М.  Сочинения в восемнадцати книгах. Книга 2: Тома 3-4. М., «Голос». 1993.

Share this post