ГУЧКОВЫ: ОТЕЦ И ДОЧЬ

ГУЧКОВЫ: ОТЕЦ И ДОЧЬ

Александр Иванович Гучков навсегда вошел в историю Февральской революции: 2 марта 1917 г. вместе с Шульгиным он принял в Пскове отречение Николая II от престола. Но и его дочь Вера была достаточно примечательной личностью…

Александр Иванович был выходцем из московской купеческой семьи. Его отец — Иван Ефимович, был совладельцем торгового дома «Гучкова Ефима сыновья», почётный мировой судья. Мать — Корали Петровна (урождённая Вакье) была француженкой. Окончил 2-ю Московскую гимназию с золотой медалью, а затем историко-филологический факультет Московского университета. Историю, политическую экономию, государственное, финансовое и международное право он изучал в Берлинском, Венском и Гейдельбергском университетах. Недолго прослужил вольноопределяющимся в 1-м лейб-гренадерском Екатеринославском полку и уволился в запас в чине прапорщика. Затем занимал самые разнообразные должности: почётного мирового судьи в Москве, члена Московской городской управы, товарища московского городского головы, был директором, управляющим Московского учётного банка и т.д. Словом, стал весьма состоятельным человеком, но активно предпринимательской деятельностью не занимался, его называли «не торгующим купцом». В 1907 году А.И. Гучков был избран в III Государственную Думу и возглавил важнейшую из думских комиссий – государственной обороны. Военные уважали его как участника нескольких войн, человека у которого можно найти и поддержку, и помощь. В марте 1910 стал председателем всей Думы. Ровно через год покинул пост, не желая поддерживать реформу правительства о создании земских учреждений в западных провинциях. Будучи уже председателем Думы, он стрелялся на дуэли со своим однопартийцем – Уваровым, обвинив его в доносительстве, предательстве интересов партии. Обоих судили. Уварова оправдали, а председателя государственной Думы осудили на 4 месяца тюрьмы. Отбывание наказания перенесли на думские каникулы, чтобы не нарушать работу народных представителей. Летом 1910 года Гучков сам пришёл в Петропавловскую крепость на отсидку. По утрам он читал газеты и книги, гулял по крепостной набережной рассылал друзьям письма и открытки. Через неделю император его помиловал.

Примечательна ещё одна дуэль, произошедшая два года спустя. На неё Гучков вызвал подполковника Мясоедова, обвинив его в шпионаже в пользу Австро-Венгрии. Подполковник промахнулся, а Александр выстрелил в воздух, сказав при этом, что не считает нужным убивать человека, который должен быть повешен за измену родине. В годы Первой мировой войны Мясоедова действительно повесили, уличив в шпионаже, хотя современные историки не находят документальных подтверждений этого обвинения.

После убийства Столыпина в сентябре 1911 года его вера в путь мирных перемен была подорвана. Уже тогда он провидчески сказал: «Для меня становится всё яснее, что Россия будет вытолкнута на путь насильственного переворота, разрыва с прошлым, на скитания без руля, без компаса, по безбрежному морю политических и социальных проблем».

Николай II вначале относился к Гучкову очень благосклонно, ценя его ум и способности. Но в 1908 году Гучков произнес речь, в которой призвал великих князей, «отказаться от некоторых земных благ и некоторых радостей тщеславия». Он призвал их добровольно уйти из управления армией и флотом, потому что их непрофессионализм пагубно сказывался на обороноспособности страны. Это вызвало гнев императора. Несколько позже Гучков выступал с резкими нападками на Григория Распутина, обвиняя его во влиянии на царя. Он распространил копии письма императрицы к Григорию Распутину (некоторые утверждают, что письма были липовыми. – «РС».), в котором она высказывала ему свою преданность. После этого Гучков стал личным врагом царской семьи. Императрица в своих письмах называла его – «скотина», «паук», «умная скотина», мечтала: «Ах, если бы повесить Гучкова»… Потом уже восклицала: «Гучкова мало повесить!» На аудиенциях Николай не подавал Гучкову руки и делал вид, что не замечает его. После утраты расположения царской семьи и поддержки исполнительной власти в IV Думу в 1912 году Александра уже не избрали. И он уехал на очередную войну – балканскую.

После возвращения в Россию Гучков стал объектом постоянной слежки. Благодаря этому в отчёте одного из наблюдателей был оставлен для истории словесный портрет Гучкова в расцвете его политической деятельности: «50 лет. Выше среднего роста. Телосложения полного, шатен. Лицо полное, продолговатое, нос прямой, умеренный, французская бородка, слегка с проседью. Носит пенсне в белой оправе. Одет в драповое пальто с барашковым воротником, барашковая же шапка, чёрные брюки. Вероисповедания православного».

Психологический портрет оставил его однопартиец Н. Савичев: «При большом уме, талантливости, ярко выраженных способностях парламентского борца, Гучков был очень самолюбив, даже тщеславен. При том он отличался упрямым характером и не терпел противодействия своим планам. В последнем случае он реагировал резко и решительно. сразу становился в позу врага. Он верил в свою звезду, в своё умение ладить с людьми, подчинять их своему влиянию. Гучков был интересным осведомлённым собеседником, он любил рассказывать, но не слушать. Он был хороший оратор, но его речи всегда обращались к уму, а не к чувствам слушателей. На толпу они мало действовали. Это были речи для избранных».

Отстранённый от власти, он хорошо чувствовал политическую ситацию. Осенью 1913 года он говорил на конференции своей партии: «Историческая драма, которую мы переживаем заключается в том, что мы должны отстаивать монархию против монарха, церковь против церковной иерархии, армию против её вождей… Власть в состоянии неизлечимого безумия. Она идёт по роковому пути. Она не осознаёт, что ведёт в революционному выступлению изнутри… и тогда прощай, Великая Россия. Или соседи, в расчёте на нашу внутреннюю рознь спровоцируют войну. И тогда вспыхнет народная революция, которая всё снесёт. Переживём ли мы это смутное время?» Его называли буревестником.

В первый день разразившейся уже в 1914 году Первой мировой войны он написал жене: «Начинается расплата». И тем не менее отправился на фронт уполномоченным Красного Креста. Он организовывал госпитали, возглавлял Центральный военно-промышленный комитет, который распределял военные заказы частным производителям. На этой должности он убедился, что Россия не сможет вести войну до победного конца и окончательно разочаровался в монархе.

В 1915 году Гучков был избран в Государственный совет. В это время он стал значимой фигурой, противовесом бессильному правительству и придворной камарилье, лицом опасным для власти. Есть предположения, что его тяжёлая болезнь в начале 1916 года стала следствием отравления. В начале 1917 года вокруг него сформировался круг высокопоставленных чиновников, промышленников и военных, убеждённых в необходимости отречения Николая II от власти в пользу цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. Переворот был назначен на первые числа марта. Но революция началась на две недели раньше и расстроила эти планы. Для сохранения империи не было иного выхода, как переменить царя. Временный комитет согласился на это предложение Гучкова и его сторонников. В результате, 2 марта 1917 года он вместе с Василием Шульгиным в Пскове принял у императора манифест об отречении от престола в пользу брата Михаила. Но великий князь взойти на трон отказался. Это означало, что монархия пала. Гучков почувствовал: Россия идёт к гибели.

В сформированном в тот же день Временном правительстве отставной прапорщик Гучков занял пост военного и морского министра. За короткое время пребывания на этой должности — со 2 марта по 30 апреля — он провел в армии много реформ и почти полностью сменил высшее военное командование. От министерского жалования он сразу отказался. Но своими усилиями Гучков не мог остановить надвигающуюся катастрофу. Образовавшиеся солдатские комитеты разрушили важнейший для армии принцип единоначалия. Создаваемые народные советы конфликтовали с правительством и подрывали его деятельность. По словам Гучкова, «временное правительство висело в воздухе – наверху пустота, внизу бездна».

Видя безнадёжность положения, 30 апреля 1917 года он подал в отставку. Его пост занял А. Керенский. Узнав об этом, французский посол Морис Палеолог сказал пророчески: «Отставка Гучкова знаменует банкротство Временного правительства и русского либерализма. В скором времени Керенский будет неограниченным властителем России… в ожидании Ленина».

Летом 1917 года Гучков стал одним из основателей Либеральной республиканской партии в надежде спасти ситуацию. Финансировал и участвовал в подготовке генералом Корниловым мятежа, целью которого была ликвидация Петроградского Совета. После провала этого мятежа, был арестован, как главный его идеолог, но на следующий день приказом Керенского освобождён.

Ситуация становилась настолько опасной, что Александр написал завещание. К 1917 году его имущество, вместе с банковскими бумагами оценивалось в миллион золотых рублей. Кроме политической деятельности Александр Гучков активно занимался коммерцией, продолжая дело отца и деда. Был директором крупного банка, владельцем крупнейшей в России ткацкой фабрики.

К октябрьскому перевороту он отнёсся враждебно. Он застал его на Северном Кавказе, в Кисловодске, где Гучков поправлял здоровье. Он сразу ушёл в подполье, скрывался под чужим именем. Только летом 1918 года из Советской России пробрался в расположение Белой гвардии. Одним из первых он вложил крупную сумму денег в дело борьбы с большевизмом.

Во время гражданской войны Гучков был назначен Деникиным представлять белогвардейское движение в Европе. В этом качестве встречался с президентом Франции Пуанкаре и военным министром Великобритании Черчиллем. Организовывал поставки британских вооружений и снаряжения для Северо-Западной армии генерала Юденича. Таким образом Александр Гучков был одним из организаторов Интервенции и сам участвовал в её финансировании… Во французской эмиграции он жил безбедно и даже помогал другим, потому что сохранил своё состояние в размере 3 млн франков и ещё получал приличную пенсию французского правительства как кавалер ордена Почётного легиона. Там он продолжил энергичную антисоветскую деятельность. Но при этом почти постоянно организовывал помощь голодающим в СССР. В Советской России его считали одним из опаснейших врагов в среде парижских эмигрантов. Он действительно был влиятельной фигурой эмиграции и вряд ли мог предположить, что его дочь станет агентом большевиков.

…В молодости у Александра Гучкова был страстный роман со знаменитой актрисой Верой Комиссаржевской, но женился он на её подруге Марии Зилоти. В 1906 году у них родилась дочь. Очевидно, что имя Вера, отец ей дал в честь своей возлюбленной.ДОЧЬ…Прекрасное детство в благополучной семье. Превосходное образование. Вера свободно говорит на четырех европейских языках. Повзрослев уже во Франции, Вера Гучкова оказывается в центре российской интеллектуальной элиты. Она вращается среди известных писателей, художников, композиторов. Красивая, остроумная, блестящая светская дама. Увлекается идеями евразийства и в 19 лет выходит замуж за Петра Сувчинского — потомственного польского дворянина, известного российского музыковеда и писателя, одного из корифеев евразийства — лидера пражского «Союза евразийцев» и парижского «Союза возвращения на родину». Петр был одной из центральных фигур парижской эмиграции. Среди его друзей — Андрей Римский-Корсаков — сын и биограф знаменитого композитора, Прокофьев, Стравинский, Ремезов, Шаро, Арто, Мишо. Французские композиторы и музыковеды уважали его мнение. Для Прокофьева и Мясковского Сувчинский писал либретто. Был в переписке с Горьким, Пастернаком, Цветаевой. Галерея этих персонажей показывает общество, одним из центров которого была совсем ещё юная Вера.

В журнале «Возрождение», издававшемся после войны в Париже и продолжавшем традиции газеты того же названия, выходившей с 1925 года до июня 1940-го, была помещена следующая характеристика первого мужа Веры одного анонимного автора, относящаяся к концу 1920-х гг.: «Сувчинский произвел на меня впечатление избалованного кота-сутенера. В головке он больше всего гнет в сторону ГПУ, как он говорит, в сторону реальной обстановки… Он – типичный эстет-лодырь, самовлюбленный до конца. Евразийство для него – средство, которое дает ему возможность хорошо жить, ездить отдыхать на берег океана, проводить время в праздном безделии… По своему складу он эстет с головы до ног. Сомневаюсь, чтобы он стал распинаться за евразийство. Прежде всего он думает о себе и с этим критерием подходит к вопросам „идеологии“. Евразийство, кроме материальных возможностей, щекочет его самолюбие… Все-таки он столп и апостол этого течения, о котором все говорят, и о котором он говорит с видом скучающего сноба. То обстоятельство, что он стоит во главе определенной отрасли дела, создает благоприятную возможность для появления около него всесильного секретаря. Учитывая характер лиц парижской группы, можно сказать, что вероятным его „секретарем“ будет Родзевич, человек волевой и беспринципный. Более талантливый Эфрон не сможет дополнить Сувчинского, так как сам бесхарактерен и, кроме того, с известными устоями элементарной морали». (Л.Б. Возрождение, №30, 1953, с.126)»

…В 1926 году состоялось знакомство Веры с Мариной Цветаевой и ее мужем Сергеем Эфроном, почти сразу после их переезда из Праги в Париж. Вера с детства была поклонницей поэзии Цветаевой и сразу после знакомства они прониклись симпатией друг к другу, о чем свидетельствует их небольшая переписка. Вот что Вера писала позднее Ирме Кудровой — биографу Цветаевой: «Писала она ⦍Цветаева⦎ мне редко, мы слишком часто виделись… эти 3–4 письма у меня (как и я сама) сгорели. Помню фразу (лестное запоминается!) — «Большому кораблю – большое плаванье». Т.е. она считала меня очень умной. А я знала, что она необычайный поэт. ‹…› Не вижу, чем она меньше, чем, например, Пастернак…» Цветаева тоже отмечала в 20-летней всего Вере ум и самобытность. Вот одно из редких писем Цветаевой к Вере — довольно неожиданное для обеих, сохранившееся в черновиках Марины: «…Мне жалко, что Вы уезжаете. Потому что я Вас люблю. Полюбила за эти дни. Полюбила на все дни. За гордость. За горечь. За детскость. За огромную доброту. За неженский ум. За душевное целомудрие, о котором упоминать — уже не целомудренно. За то, что Вы так очевидно и явно — растете больше. За любовь к котам (скотам). За любовь к детям. Когда у Вас будет ребенок — я буду счастлива. Мне очень больно расставаться с Вами. Кончаю в слезах. Письмо разорвите. Марина Цветаева». Отношение Марины к Вере изменилось после того, как она узнала, что та втягивает её дочь Ариадну в прокоммунистическую деятельность, способствуя тем самым углублявшемуся отчуждению матери и дочери. Кроме того, они оказались в любовном треугольнике. В Веру был влюблён Родзевич, которого страстно любила Цветаева. Из-за него Марина была готова разрушить свою семью, и все это знали. Вполне вероятно, что именно из-за Веры, Родзевич покинул Цветаеву. Ведь женился он на Марии Булгаковой только 2 года спустя. Так что она вряд ли стала причиной разрыва.

Вот что писала Цветаева о предыдущем письме и о Вере позднее в своих записках: «Знаю, что хранит (десять лет подряд). Еще знаю — пришлось узнать, невольно! — что два года спустя получения этого письма старательно и цинически уговаривала С. [Сергей Эфрон] со мной разойтись (рукоплещу Вашей новой жизни — зачем В<ам> нужна М. — и хуже) — в жизни продолжая ласкаться. И я ничего не чуяла — и ничего <подчеркнуто трижды> не чуя! — разлюбила — и даже отвратилась — и постепенно превратила ее в нарицательное — пустоты и низости: — Вот и вырастешь — Верой С<увчин>ской. (Сердце — чуяло!) Это она первая развела меня с Алей, на к<отор>ой — навсегда ее печать: пустоты. Теперь вижу, что над этим разводом — работала. И над этим. И здесь — удалось. Кстати, единственный в моей жизни случай женского предательства, женского заспинного удара. Но — все ее братья умерли в детстве, не доживали, последний (Твоя Смерть) был — блаженный: 13-ти лет — трехлетним [Речь идет об Иване Гучкове. – Ред.]. И м.б. вся ее низость (и предательство) — только мозговой порок. Ребенок у нее есть — 9 л. спустя после моего пожелания — а у ребенка (девочки, к<отор>ую назвала Kiki) кроме русской няни и бабушки — еще скандинавская няня, и ребенок этот (7 мес.!) отправлен с Nurse [няня — фр.] — в Plessis-Robinson [Дальнее южное предместье Парижа.]. А мать — здесь: ходит по гостям и собраниям. А письмо — хранит. (Документ? Патент на благородство? Но — кому я его ни выдавала! Скорей — примета обратного!)».

Вера тоже изменила своё отношение к Марине. В письме Кириллу Хенкину она писала о сыне Цветаевой: «Когда я увидела его четырехмесячным ребенком в колясочке, и склонилась над ним, на меня глядели злые пронзительные глаза тридцатилетнего человека. Но это можно объяснить — у него была такая ужасная мать, что он мог таким родиться. Он ненавидел всех и презирал весь мир, а это от нее!».

Хенкин, в свою очередь, добавляет к этому: «Надо вам сказать, что он был действительно отвратителен. Поэтому я его всегда считал, как многие, сыном Родзевича».Судьба Константина Родзевича сама по себе интересна, полна противоречивых трансформаций и заслуживает отдельного рассказа.

…Но вернемся к Вере. Она прониклась идеями коммунизма, с которыми всю свою жизнь пытался бороться её отец, и в 1932 году вступила в компартию Франции. Она унаследовала от отца кипучую энергию, тягу к авантюрам и всегда любила эпатировать эмигрантскую общественность. Именно этим многие объясняют ее вступление в партию коммунистов. Но тогда многие из интеллигентской среды придерживались левых взглядов и верили в первую справедливую страну — Советскую Россию. Даже Альберт Эйнштейн в 1935 отказался подписать письмо против репрессий в Советском Союзе. Письмо было написано Резерфордом после того как советские власти не позволили выехать Петру Капице в Англию, где он в течение тринадцати лет работал у Резерфорда, где у него были ученики и специально построенная для него лаборатория при Кембриджском университете.То был настоящий Морок, который охватил всю Европу. Вот как сама Вера об этом позднее высказалась в одном из своих писем близкому другу: «Но люди умнее меня тоже попались и поплатились жизнью. Миля (Эмилия Литауэр), Мирский…»

Вера говорит об известном русском литературоведе и филологе, профессоре Королевского колледжа в Лондоне Дмитрии Святополк-Мирском, с которым она была в близких дружеских отношениях. Мирский в эмиграции очень поддерживал Цветаеву и морально, и материально. Кроме того, он устраивал её творческие вечера в Лондоне. В 1932 году при содействии Максима Горького Мирский вернулся в Россию. В 1937 году был арестован, приговорён по «подозрению в шпионаже» к 8 годам исправительно-трудовых работ. Умер в лагере под Магаданом в июне 1939 года. Мирский был влюблён в Веру и говорил ей: «Либо ты выходишь за меня замуж, либо я возвращаюсь в Россию». Получается, что она и в его судьбе сыграла роковую роль. От ставшего близким другом Сергея Эфрона Вера узнала, чем он занимается, и без всяких понуждений, вполне осознанно стала, как и он, агентом ОГПУ. Так же, как и он, она активно участвовала в деятельности «Союза возвращенцев на Родину». Благодаря их стараниям в Советскую Россию возвращались многие эмигранты, которых там арестовывали и отправляли в лагеря. Из других источников известно, что для работы в ИНО (иностранный отдел) ОГПУ Веру завербовал её любовник Родзевич. По некоторым сведениям они какое-то время были женаты в 1937-38 годах. Однако в письмах Веры подтверждения этому не находятся.

Из книги Ирмы Кудровой «Путь комет. Разоблаченная морока»: В книге «Агенты Москвы», (Brossat A. Agents de Moscou. Le Stalinisme et son ombre. Paris: Gallimard, 1989), французский журналист Аллен Бросса рассказал о содержимом чемодана, обнаруженного в вещах русского эмигранта К. Б. Родзевича, умершего в одном из парижских «старческих домов». Среди прочего там оказалась пачка писем его давней возлюбленной и сподвижницы — В.А. Трейл (Гучковой). Естественно, что друг с другом они вполне откровенны, — и можно только пожалеть, что им нет нужды подробно пересказывать друг другу известные обоим обстоятельства. Тем не менее, эти письма ясно указывают на участие того и другой в работе советской разведки.

В 30-е годы взгляды Веры становятся всё более просоветскими. В 1936 году она разводится с Сувчинским и летом возвращается в Россию. Около года она преподает в подмосковной школе разведки. Что именно она преподавала неизвестно, скорее всего иностранные языки. На совместном совещании с Мирским и Литауэр (это решение поддержал из Парижа Эфрон) было решено, что Вере для служебных задач целесообразно выйти замуж за Роберта Трейла — английского журналиста, шотландца по происхождению, который в это время находился в Москве. Замысел был осуществлен, и с этого момента паспорт подданной Великобритании облегчал ей роль связной между Москвой и Францией. Роберт Трейл погиб в боях Гражданской войны в Испании. От этого брака Вера родила свою единственную дочь.

В начале сентября 1937 года Вера внезапно покидает Москву. Это произошло сразу после её аудиенции у Ежова — тогдашнего наркома НКВД. Она пришла к нему на девятом месяце беременности со списком своих арестованных друзей, в нём было 20 фамилий. Вера требовала их освобождения и прекращения террора. На следующий день, вернее, ночью ей позвонили и потребовали уехать за пределы России в течение суток. Хотя Вера очень хотела родить ребёнка в Стране Советов — самой лучшей стране, как она искренне тогда считала. Но потом сама удивлялась, как её не арестовали.

В одном из писем она делится с другом: «Как я выжила там в 1937 г., не совсем понятно. Была догадка, что в меня влюбился сам Николай Иванович Ежов. Что он спас жизнь мне – это факт, но влюбился — мне кажется, нет. Вряд ли. Он был мне вроде как до талии, а я была на 9-м месяце беременности. Где тут любовь?»

Она оказалась единственной, кто в 1937 году поехал в Советский Союз и вернулся оттуда. Это совершенно уникальный случай.

Ирма Кудрова — биограф Цветаевой — считает, что возвращение Веры в Париж было запланировано Ежовым, чтобы использовать её в качестве эмиссара, — для срочной передачи в Париж денег и распоряжений. И по причине ее настоятельной и крайне неудобной просьбы, касающейся арестованных друзей, ускорил сроки ее отъезда. В полицейских документах, сохранившихся в архивах Гуверовского Института, считается установленным, что Трейл привезла из Москвы чек на большую сумму для передачи матери Виктора Правдина (он же Франсуа Росси, один из настоящих убийц Игнатия Рейсса — бывшего резидента ОГПУ, отступника).

Вернувшись в Париж, Вера рассказала Сергею Эфрону правду и про сталинские процессы, и про бессудные расстрелы, и про повальные аресты. Через несколько дней Сергей и сказал ей: «Меня запутали в грязное дело, я ни при чем» — но добавил: «Я должен уехать…» Это было как раз после убийства в Швейцарии Игнатия Рейсса (4 сент. 1937г.), в которое, как считают некоторые, был замешан Эфрон. Сама Вера позднее утверждала, что это не так. Из её письма Кириллу Хенкину: «Ты его совсем безапелляционно причисляешь к женевским убийцам, а я на 991/2% уверена, что нет, — не только не участвовал, но и не знал. I am open to facts, — но только факты смогут доказать мне, что я все эти 43 года ошибалась… Я на числа очень плоха, но помню, что я приехала из Москвы во Францию в день после убийства Рейсса и прочла о нем <…> в поезде, подъезжая к Парижу. <…> в тот же вечер появился Сережа. Конечно, из Женевы до Парижа недалеко, дело не в этом, а в том, в каком он был состоянии — а это было совсем не похоже на человека, только что совершившего убийство. Он приходил ежедневно, до 19-го, когда, вечером, я пожаловалась, что у меня какие-то странные crampes (спазмы — фр.) . Он компетентно стал смотреть на часы, определил, что это — роды, побежал за taxi и отвез в клинику. Все эти (сколько? 10?) дней он волновался на две темы — мои будущие роды, а главное — что он в первый раз в жизни влюблен, но как он может бросить Марину? <…> Когда же он примчался проститься со мной в этой же maternelle <родильное отделение — фр.> (т.е. несколько дней после 20-го сент.), никакого героического self-control не было — бледный, и задыхался, и явно был потрясен совсем неожиданной катастрофой. Если бы он был в чем-то виновен — «неожиданной» эта катастрофа быть не могла». Веру тоже подозревали в причастности к убийству Рейсса, На допросе во французской полиции она убедительно доказала собственное алиби предъявив паспорт, где таможенная служба зафиксировала, что именно в день, когда Рейсс был убит под Лозанной, — то есть 4 сентября — Трейл пересекала территорию Польши.

Французской полиции была хорошо известна просоветская деятельность Гучковой. Поэтому, когда началась Вторая мировая война, ее в числе других нежелательных иностранцев в 1939 году интернировали в концентрационный лагерь, где у нее завязался роман с немецким антифашистом, ветераном интербригад Бруно фон Заломоном, который несколько лет спустя умер от туберкулеза. Из лагеря Вера при помощи меньшевика и масона А.Я. Гальперна сумела сбежать в Португалию. А в 1941 году перебралась в Лондон. Там она написала хвалебную книгу о СССР и Сталине. Книга успеха не имела. Разочаровавшись в советском режиме сразу после окончания войны, Вера скупила и уничтожила остатки тиража книги. Из компартии она тоже вышла. В дальнейшем её кипучая энергия была направлена на поддержку молодого государства Израиль.

После войны Вера жила в Лондоне. Однажды в ее доме случился сильный пожар. Приехавшие пожарные были уверены, что в таком сильном огне искать живых бесполезно. Но соседи настаивали: «На втором этаже живёт русская — она не может погибнуть». И Веру действительно спасли. Только после падения она повредила ногу, последствием чего стала небольшая хромота, как и у отца после ранения.

В 1947 году она перевела на французский язык книгу известного перебежчика Виктора Кравченко «Я выбрал свободу», которая считается предшественницей «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына. Он стал первым советским гражданином, попросившим политического убежища за границей в 1943 году. Вера была его переводчицей на знаменитом процессе 1949 года — Кравченко против Les Lettres françaises — прокоммунистической газеты, объявившей его книгу ложью. Кравченко подал иск на редактора «Леттр франсэз» Клода Моргана и на его ведущего сотрудника Андре Вюрмсера за клевету и выиграл дело, призвав многочисленных свидетелей из разных сословий, пострадавших от советской власти и сталинского режима. Этот процесс осудил коммунизм. Так что этот суд нанёс репутации коммунизма много больший вред, чем сама книга. Можно найти подробные и интересные описания этого процесса, длившегося два месяца. Например, в книге Бориса Носика «Литературные и агентурные тайны Парижа».

Одно время Вера дружила со Светланой Аллилуевой, но потом они поссорились из-за Сталина — отца Светланы. В 60-х годах она неоднократно посещала СССР как официальный переводчик ряда британских делегаций. Сотрудничала ли далее Вера с КГБ, неизвестно. Но то, что ей разрешали приезжать в СССР, несмотря на ряд антисоветских жестов, подозрения. Забыли ли спецслужбы своего старого верного агента? Дело Веры Гучковой-Трейл до сих пор хранится в архивах ФСБ — КГБ под грифом «Секретно».

Скончалась Вера в апреле 1987 года в Кембридже. Еще при жизни она крепко поссорилась с своей единственной дочерью Марией, которая жила в Израиле и на похороны не приехала. Провожали Веру Александровну в последний путь ее внук — сын дочери и внучка Сталина – дочь Светланы Аллилуевой.  

А отец Веры, Александр Гучков, умер 14 февраля 1936 года от рака. В своём завещании он попросил вернуть свой прах в Москву, когда падут большевики. Но во время немецкой оккупации его прах из Парижского колумбария таинственным образом пропал. Вот такие семейные и исторические парадоксы…

 

 

Share this post