ВЛАДИМИР ЛОШАКОВ “МОЁ ВОЕННОЕ ДЕТСТВО”

ВЛАДИМИР ЛОШАКОВ “МОЁ ВОЕННОЕ ДЕТСТВО”

Школьники с учителями начальной школы в поселке Чехирово Попаснянского района Ворошиловградско области. Крайний справа стоит - В. Лошаков. Май 1946 года.

Школьники с учителями начальной школы в поселке Чехирово Попаснянского района Ворошиловградской области. Крайний справа стоит – В. Лошаков. Май 1946 года.

Этот жаркий июньский день 1941 года в Донбассе мне, пятилетнему мальчишке, хорошо запомнился прежде всего плачем моей мамы и старшей сестры у радиорепродуктора. Обычно о таких репродукторах говорят как о больших черных тарелках, висящих на стене.

Нет, в нашем доме он был тоже в виде тарелки, но не черной, и не висел на стене, а был на подставке, которая стояла на столе. Он был весь в зеленых рисунках, с каким-то тропическим лесом, пальмами, слонами, обезьянами. Я любил все это рассматривать и все пытался узнать от взрослых, почему оттуда звучит человеческий голос, и где там те дяди и тети, которые разговаривают, смеются, поют, играют на гармошке, на балалайке и еще на чем-то. Но взрослые отмахивались от моих вопросов, видимо, потому, что и сами толком не знали, как это объяснить.

Так вот из этого объекта моего повышенного внимания пришла большая беда, название которой было «война». И эта беда касается всех, раз плачет мама и сестра Уляша, нервно перебирая мозолистыми пальцами, ходит по комнате хмурый отец. И глядя на все это, я тоже заревел. И меня никто не стал успокаивать. Потом все немного успокоились и потекли дни тревожного ожидания.

Мой отец Лошаков Григорий Сергеевич 20-летним крестьянским парнем вместе с молодой женой – моей мамой Лошаковой (в девичестве Калашникововй) Агриппиной Павловной «вышел в степь донецкую» в далеком 1927 году, и начал работать коногогом, а затем забойщиком стахановской бригады на шахте №14 рудника «Тоштовка» треста «Красноармейскуголь» в Попаснянском районе Ворошиловградской (ныне вновь Луганской) области, в 60 км от своей родной деревни Беседовка Старобельского района той же области.

Родители В.Г. Лошакова

Агриппина Павловна Лошакова и Григорий Сергеевич Лошаков. Город Донской Тульской области. 1960 год.

Сначала отец работал на шахте выборщиком горной породы, а затем был переведен в коногоны. В то время на шахтах Донбасса основной тягловой силой были лошади, которые использовались и на шахтном дворе, под землей, где вагонетки с помощью канатов по узкоколейке подтягивались из забоя к стволу, отцеплялись и поднимались на-гора, или опорожнялись в грузовую клеть с последующим подъемом угля или пустой породы «на-гора». При шахте обычно содержалось несколько десятков лошадей, и кроме конюхов, работали коногоны – рабочие, которые управляли лошадьми, ухаживали за ними при их работе в упряжке на подъемно-спускных и тягловых механизмах в шахте.

Работа коногона была такой же важной и опасной, как и работа забойщика. В детстве я часто слышал грустную песню о погибшем коногоне и его невесте Марусе – стволовой, где есть слова: «А молодого коногона несут с разбитой головой…».

С детства имевший дело с лошадьми, с тяжелым крестьянским трудом, отец быстро освоился с особенностями новой работы и успешно справлялся со своими обязанностями подземного коногона. Но его манила более престижная и лучше оплачиваемая основная шахтерская работа – работа забойщика.

Г.С. Лошаков

Г.С. Лошаков.

В начале 1934 года его перевели в забойщики, и в течение нескольких лет с обушком в руках он рубил уголь в забое. Обушок – это большой молоток на длинной деревянной ручке. На одном конце молотка имеется цилиндрическое углубление, в которое как в патрон вставлялась закаленная стальная пика длиной около 15 см. Этой пикой шахтер, ударяя по пласту угля, откалывал его куски. С обушком в руках, полулежа и опираясь на локти, забойщик при тусклом свете керосиновой лампы в облаке угольной пыли «рубил уголь», периодически останавливаясь и отдыхая, пока его напарник – навалоотбойщик грузил нарубленный уголь на салазки или низкую тележку и потом оттаскивал к вагонетке, стоявшей на узкоколейке. За несколько лет работы с обушком в забое на локтях у отца образовались большие твердые мозоли, которые так и не сошли до конца его жизни, и которыми он иногда удивлял своих внуков…

В 30-е годы ХХ-го столетия на шахты Донбасса пришла новая техника – пневматические отбойные молотки, врубовые машины, электровозы, подъемники, насосы, вентиляторы, транспортеры и другие электрифицированные механизмы. На всю страну прозвучало имя забойщика Донбасса Алексея Стаханова, который с помощью этой техники добился невиданно рекордной производительности труда в угольном забое. Стахановское движение – борьба за резкое увеличение производительности труда по примеру Стаханова – охватывает всю страну. И на шахте № 14 рудника «Тоштовка» в 1936 году создается стахановская бригада, в которую входит и отец. Вооружившись вместо допотопного обушка отбойными молотками, шахтеры с энтузиазмом стали осваивать новую технику и технологию добычи угля. Отцу очень нравился фильм «Большая жизнь», который он много раз смотрел и любил его за то, что там очень правдиво показана работа и жизнь шахтеров Донбасса в тот период.

Энтузиазм, престижная хорошо оплачиваемая работа, общественное признание и значимость почетной шахтерской профессии, социальная обеспеченность, молодая счастливая семья – росли старшая дочь и сын – все это были элементы долгожданной счастливой жизни. За успехи в стахановском движении в октябре 1937 года отец награжден был именными часами Наркома угольной промышленности западных районов СССР, о чем он часто вспоминал и очень гордился всю жизнь. (К сожалению, во время оккупации Донбасса гитлеровцы ограбили нашу семью, забрав с одеждой и обувью и эти часы). Отпуск отец проводил в шахтерском санатории на берегу Черного моря в Крыму.

Но в счастливой довоенной жизни отца и нашей семьи были и не очень веселые страницы. В шахте случались обвалы, взрывы метана с пожарами. Увлекаясь добычей сверхплановых тонн угля, шахтеры иногда забывали о технике безопасности. И если крепильщики не поспевали за темпом работы забойщиков, тогда происходили обвалы, под которыми гибли и калечились люди. За первые три года стахановской работы отец дважды попадал в обвалы с серьезными повреждениями конечностей и грудной клетки. Всякий раз после нескольких месяцев лечения в больнице он поправлялся и снова шел в забой. В 1938 года после краткосрочных курсов повышения квалификации его переводят на работу помощником начальника участка и десятника эксплуатации этой же шахты. Жизнь периодически омрачалась несчастьями семейного плана – за 15-летний период супружеской жизни из 7 родившихся детей в семье наших родителей выжило лишь трое – четверо умерло в младенческом возрасте.

Не радовала и атмосфера недоверия и страха перед нарастающими репрессиями – ведь «шахтинское дело» было не за горами. После убийства С.М. Кирова в 1934 году и особенно после 1937 года развернулась волна массовых репрессий, сопровождаемая шумной пропагандистской компанией. По радио, в газетах, в кино, на митингах и собраниях постоянно звучали призывы к борьбе с вредителями, шпионами, с троцкистами, бухаринчами, зиновьевцами и прочими врагами народа. Людям постоянно внушали, что мир полон классовых врагов, которых во имя светлого будущего необходимо уничтожить. Это отравляло сознание простых людей ядом подозрительности и недоверия, и многие из них этому верили. На массовых митингах, собраниях, отчеты о которых публиковались в газетах и транслировались по радио, они выступали с требованиями расправиться с врагами народа, активно сотрудничали с органами НКВД по их выявлению и уничтожению.

И отзвуки таких громких дел били по людям, которые жили и работали рядом с отцом, постоянно угрожали ему и его семье.

По его рассказам это происходило так. На наряде, перед спуском в шахту бригадир (десятник), выдавал каждому члену бригады индивидуальное задание на смену (наряд). Доходила очередь, к примеру, до Сэмэна (укр.), навалоотбойщика или крепильщика. А Сэмэн на наряд не явился, что по тем временам было уже ЧП и преследовалось по закону серьезным наказанием. «Дэ ж Сэмэн?» – тревожно вопрошает бригадир. Все пожимают плечами, никто ничего не знает. И работа не явившегося Семена распределяется между остальными членами бригады. А после работы шахтеры узнают, что среди ночи приехали на квартиру к Семену люди в форме НКВД, провели обыск, усадили его в одну машину, жену с детьми – в другую, и увезли. А куда – до сих пор никто не знает. Иногда опустевшую комнату занимал сосед, расширяя свою жилплощадь за счет репрессированной семьи. На этот счет можно было только догадываться, «откуда что берется»…

Таким образом за период с 1936 по 1942 гг. из 20 первоначальных членов стахановской бригады исчезло 18 человек, уцелел лишь мой отец и Павел Кузьмич Поджаров, впоследствии Герой Социалистического Труда, прославившийся в военные и послевоенные годы рекордными добычами угля в Кизеловском угольном бассейне. Он пережил отца, последние годы жил в Северо-Донецке, мы с ним переписывались, но потом вскоре и его не стало.

Несмотря на такие сложности жизни, в памяти родителей и моей старшей сестры Юли предвоенные годы остались как самые счастливые. По их словам, старшая сестра выросла на соске из марли, набитой «черняшкой» (мякишем черного хлеба), а я на печенье, подчеркивая тем самым совершенно разные условия нашей жизни в конце 20-х и в конце 30-х годов.

И в моей памяти обрывками всплывают эпизоды нашей счастливой довоенной жизни: то мы вместе с отцом у родника в тенистой балке, заросшей липой и гледом (боярышником), отдыхаем после похода знойным летним днем на наше кукурузное поле; то в выходной день отец идет со мной в клуб шахтерского поселка Чехирово, где он с друзьями играет в бильярд, шутит и смеется, угощает меня ситром и конфетами; вот мы с отцом сидим на теплой лежанке после бани; вот мы в гостях у наших друзей – в семье шахтера татарина Хасамутдинова – взрослые играют в карты, а я играю в прятки с детьми этой семьи или рассматриваю диковинные рисунки на картах; а вот мы с мамой осенью стоим у окна и смотрим, как отец спасает большую собаку – овчарку, вытаскивая ее по приставной лестнице из глубокого котлована, вырытого около нашего дома под какую-то застройку; а вот мы летом с отцом едем на конной «линейке» в медпункт.

Все эти эпизоды раннего детства овеяны чувством надежной защиты и любви со стороны самых близких людей, смешанным с большим интересом и любопытством к окружающему миру, который остался счастливым и неповторимым там, «до войны».

С начала войны и до июня 1942 года отец продолжал работать в качестве десятника эксплуатации (горного мастера) этой шахты. Периодически его вызывали на военные сборы в райвоенкомат, но на фронт не отправляли, а возвращали опять на шахту. В его трудовой книжке, которая как святая реликвия бережно хранится в нашей семье, отмечены вызовы на эти сборы то на месяц, то на две недели, то на неделю. Шахта №14 работала и давала уголь до последних дней перед оккупацией Донбасса немецко-фашистскими войсками летом 1942 года. К этому времени наш район стал прифронтовым, и через наш пришахтный поселок Чехирово шли отступающие части Красной Армии.

Часто наша квартира и двор наполнялись уставшими запыленными красноармейцами, которые останавливались на ночлег или для краткого отдыха. Глядя на нас, они часто вздыхали, старались развлечь нас шутками, прибаутками, сказками, чем-нибудь угостить – обычно куском колотого сахара-рафинада с прилипшими крошками хлеба и махорки. Запомнился на всю жизнь один веселый красноармеец, который сажал меня к себе на колени, щекотал своими колючими усами, бодал двумя пальцами в живот и под мой безудержный хохот приговаривал: «Идет коза рогатая, орешки несет богатые!». Игра часто заканчивалась моей икоткой, красноармеец угощал меня сахаром и легким шлепком отправлял к матери.

Но во время налетов немецкой авиации все куда-то разбегались, а мы всей семьей прятались в своем погребе, где мама зажигала свечу перед иконой Божьей Матери и усердно молилась о нашем спасении.

Наверное, ее молитвы дошли по назначению, если я сейчас, через 70 лет, сижу и пишу эти строки о той ужасной войне, о своей маме, которая в те годы много раз спасала нас от гибели, а сама, надорвавшись в непосильном напряжении военного лихолетья, досрочно покинула этот мир …

Помню, как несколько раз видел низко летящие немецкие самолеты, которые десятками заходили на бомбежку соседнего леса, где укрывались части Красной Армии. И от этих самолетов черными точками отделялись и летели вниз сотни авиабомб.

Накануне прихода немцев в наш поселок шахту взорвали и затопили, а моего отца – шахтера-забойщика вместе с другими шахтерами, добывавшими антрацит до последнего дня, погрузили в эшелон и отправили на фронт. А я, шестилетний мальчишка, с мамой и двумя сестрами (трех и четырнадцати лет) остался на территории, занятой немцами, и в течение шести месяцев мы пережили все ужасы немецко-фашистской оккупации.

Советское правительство в условиях смертельной схватки с фашизмом понимало, что «Во время войны уголь не просто топливо. Это танки, это самолеты, это оружие, это снаряды» – газета «Правда», 11 декабря 1942 года (газетная вырезка с этой фразой до сих пор лежит в трудовой книжке отца). Поэтому приказом Верховного Главнокомандующего все кадровые шахтеры, металлурги, химики отзывались с фронта,  и направлялись в тыл на шахты, рудники, заводы, фабрики для интенсивной работы по обеспечению фронта всем, что необходимо было для разгрома гитлеровских захватчиков.

Не доехали до фронта и кадровые шахтеры Донбасса, с которыми мобилизован был мой отец. В то время, когда был объявлен приказ И.В.Сталина, они находились на формировании кавалерийской воинской части в летних лагерях около города Кирова, и оттуда были мобилизованы для работы на шахтах Мосбасса, Кузбасса, Печерского, Кизеловского и других угольных бассейнов страны.

Отец был мобилизован на шахту № 29 треста «Донскойуголь» комбината «Москвауголь», где он с 19 июня 1942 года приступил к работе в качестве горного мастера. Но его семья ничего этого не знала. После мобилизации отца летом 1942 года связь с ним надолго оборвалась, так как наша мама с тремя детьми оказалась на оккупированной немецкими войсками территории и пережила все ужасы немецкой оккупации. И мы долго не знали, где наш отец, жив ли он, точно также, как и он долго не знал, живы ли мы, где мы и что с нами.

Так случилось, что наш район оказался на пути главного наступления немецко-фашистских войск на Сталинград. В наших краях вчерашние школьники подпольщики-молодогвардейцы соседнего Краснодона вступили в смертельную схватку с ненавистными захватчиками.

И в этом же районе, на берегах Северского Донца шли ожесточенные бои зимой 1943 года, когда Красная Армия гнала фашистов на запад после их разгрома под Сталинградом. Таким образом, война дважды прокатилась опустошительным огненным валом по этим местам, и в нашем пришахтном поселке Чехирово после его освобождения от фашистов не осталось ни одного жилого здания.

Мне хорошо помнится, как знойным летним днем 1942 года на улицы нашего шахтерского поселка с ревом вошла колонна открытых немецких грузовиков, загруженных военной амуницией. Сверху на тюках одежды и другого какого-то армейского обмундирования сидели немецкие солдаты в серо-зеленых мундирах с засученными рукавами, играли на губных гармошках и аккордеонах. Мы, голопузая малышня, плескались холодной водой из-под водопроводной колонки (водопровод еще работал). Увидев немцев, мы под крики наших матерей разбежались по домам, а немцы, весело гогоча, попрыгали с машин, стали раздеваться по пояс и заняли наше место у колонки.

Так я первый раз увидел немецких солдат. С их приходом и взрослые, и дети затаились по домам. Но таиться пришлось не долго. Вскоре начались обходы наших квартир. Почти каждый день в дом заходили группы вооруженных немецких солдат человека по три-четыре. Обычно молча, ничего не спрашивая, проходили в обе комнаты, осматривали их, требовали открыть шкаф и сундук. И забирали все, что приглянулось – пальто, платья, костюмы, туфли, хромовые сапоги, часы. Таким путем мы лишились многого, в том числе и именных часов, которыми отец был награжден Наркомом угольной промышленности западных районов СССР за успехи в стахановском движении.

Однако, вскоре первая волна грабежей прекратилась. Во-первых, уже нечего было брать, во-вторых, к нам на постой встал немецкий офицер. Он занял одну из комнат, в другой сгрудилась наша семья. Наш четырехквартирный*одноэтажный дом из природного камня-известняка был одним из лучших в поселке. Таких было всего пять домов, построенны5D1 для стахановцев шахты. Кроме того, было еще шесть двухэтажных деревянных бараков, а также большое количество частных домов, построенных самими шахтерами в поселке около шахты, который в просторечии обзывался Шанхаем: «Где живешь? – На Шанхае!»

Немецкий офицер был у нас на постое больше месяца, и это в какой-то мере оберегало нас от нашествий немецкой солдатни и местных полицаев. Надо отметить, что этот офицер был абсолютно равнодушен к нам – мы для него просто не существовали. И это уже было хорошо. Лишь однажды нашей маме пришлось переживать за нас, когда я заболел и всю ночь кашлял и плакал, не давал спать офицеру. И он в течение ночи несколько раз приходил к нам в комнату, светил мне фонариком в лицо и что-то сердито выговаривал матери, требуя, чтобы она меня успокоила. Потом офицер куда-то исчез, и начались наши самые черные дни.

Прежде всего, в конце лета нас выселили в деревянный барак, где мы заняли две пустых комнаты на первом этаже. На новом месте жительства большое внимание к нашей семье стали проявлять местные полицаи. Один из них работал вместе с отцом на шахте, и стал шантажировать мать тем, что он сообщит немцам о том, что наш отец был стахановцем – ударником, семью которого  оккупанты обязательно пустят в расход.

Угрожая таким образом, он требовал с нее самогон, деньги, продукты. В преддверии зимы мать проявляла заботу о заготовке картофеля, овощей и других продуктов для семьи на зиму. И все, что удалось вырастить на своем огороде, складировала в погребе, а также в одной из комнат, где было сложено много тыкв, початков кукурузы, выращенных нами на огороде, а также колосья пшеницы, собранные нами на заброшенных полях прилегающих колхозов. Мать как могла, защищалась от полицая – вымогателя, и вынуждена была менять запасенные продукты на самогон, чтобы хотя бы на время заткнуть глотку ненавистному шантажисту.

И уже к началу 1943 года иссякли почти все наши продуктовые запасы, опустел погреб, чему поспособствовали и набеги своих же ворюг-мародеров. И тогда мама принимает рискованное для военного времени решение – бежать от своего преследователя. Она собирает в два заплечных мешка кое-какие наши пожитки, на одни санки сажает шестилетнего сына (т.е. меня), на другие санки – мою трехлетнюю сестру Аню, и вместе со старшей сестрой Юлей (14 лет) среди ночи она уводит всю семью из шахтерского поселка к дальним родственникам в Лисичанск (теперь Северо-Донецк), который находится в 15 км от нашего шахтерского поселка.

Как они с сестрой в пристяжке с гружеными салазками и заплечными мешками прошли эти 15 км по оккупированной фашистами территории, почему их никто не остановил ни ночью, ни днем – до сих пор не понятно. Однако к полудню следующего дня вся семья уже была в безопасности – в доме дальних родственников в Переездной – составной части Лисичанска на берегу Северского Донца. Правда, об одном из приключений во время этого перехода моя покойная мать часто вспоминала – уже днем на одной из дорожных колдобин санки опрокинулись, и я вывалился из них на дорогу прямо под колеса немецкого мотоциклиста. Мать каким-то чудом успела выхватить меня из-под колес, а тот даже не сбавил скорости и не оглянулся. У меня осталось лишь смутное воспоминание испуга на белом полотне зимней дороги.

Около двух месяцев прожили мы у наших спасителей, которые делились с нами своими скудными съестными припасами. Толкли кукурузу и желуди в домашней ступе, из этой смеси варили подобие супа и пекли на пушечном масле (солидоле) лепешки. Здесь мы почему-то не видели немцев и даже тогда, когда эта часть Лисичанска стала прифронтовой зоной. Стояли солнечные зимние дни, город стали часто бомбить и обстреливать снарядами, но, несмотря на запреты матерей, мы с местными мальчишками бегали смотреть на дымящиеся развалины разбомбленных соседних домов. И однажды морозным февральским днем вдруг с большой радостью увидели красноармейца, который в длиннополой шинели шагал по каким-то своим делам вдоль нашей улицы на спуск к берегу Северского Донца. Как я сейчас понимаю, этот солдатик был совсем не бравого вида, может быть,  какой-нибудь ездовой. Но его красная звезда на ушанке с опущенными «ушами», длинная наша советская винтовка, еще более длинная красноармейская шинель родного серого цвета произвели на нас большое впечатление, и мы тут же разбежались по домам с радостной вестью: «Наши пришли !!!»

Так закончилась наша жизнь на оккупированной фашистами территории, на смену которой пришли перипетии последующих военных и послевоенных лет. Спасая семью от зимнего голода и холода, мать решила пробираться в родной Старобельск, вблизи которого в прилегающих деревнях проживала и ее, и отцовская  многочисленная родня. Было трудное путешествие всей семьей на попутных грузовиках – военных «полуторках» и «зисах» с многочасовым ожиданием попуток на прифронтовых дорогах, с ночевками вповалку с красноармейцами в придорожных хатах. Расстояние от Лисичанска до Старобельска длиной в 60 км наша семья преодолела за 3 дня, голосуя с бутылкой самогона в руках на зимней дороге.

Запомнились эти зимние солнечные и морозные дни, когда мы замерзали в кузовах военных попутных машин, а над нами высоко в голубом небе серебрилась в лучах солнца «рама» – немецкий двухфюзеляжный самолет-разведчик. Наши попутчики – красноармейцы угрюмо посматривали на нее и говорили: «Ну, жди теперь гостей!» И в самом деле, «гости» вскоре появлялись – прилетала группа надсадно гудящих немецких бомбардировщиков, машина останавливалась, все рассыпались по придорожным кюветам и ямам, где мама закрывала нас собою, рядом где-то звонко лязгали залпы зениток. Потом бомбежка заканчивалась, мы грузились в свою машину и ехали дальше. Было несколько таких бомбежек, которые, к счастью для нас оканчивались благополучно, а вот для других гибелью. После бомбежки наша машина ехала медленно, объезжая горящие автомашины и воронки от авиабомб на полотне дороги.

Вспоминается один эпизод, произошедший с шофером попутного «зис-5», на котором мы ехали. Его остановил генерал, легковая «эмка» которого стояла на обочине. Генерал был невысокого роста, в черном полушубке и мерлушковой папахе, с раскрасневшимся от мороза и гнева лицом. Выскочивший из нашей машины шофер с перепуганным лицом вытянулся перед генералом, а тот бил его наотмашь по щекам и что-то кричал. Закончив мордобой, генерал с сопровождающим его офицером сел в легковушку и укатил, а наш шофер развернул свой «зис-5» и повез нас обратно.

Как поняла мама и потом нам объяснила, произошло следующее. Кто-то доложил генералу, что шофера военных грузовиков не останавливаются перед ранеными красноармейцами, голосующими на дорогах и добирающимися на попутках до госпиталей, но охотно берут гражданских попутчиков, голосующих бутылкой самогона. Не обнаружив в кузове нашей машины раненых, а вместо них гражданских попутчиков, генерал рассвирепел, отлупил шофера и послал его за 3 ранеными красноармейцами, которых он видел на дороге километров за десять до того места, где он остановил нашу машину. Шофер забрал раненых бойцов, и снова поехал в сторону Старобельска, но до места назначения мы добрались лишь на следующий день, сменив еще несколько попутных машин.

Дальше была трудная, но относительно сытая жизнь в прифронтовой украинской деревне Беседовка около Старобельска. Это была родная деревня наших родителей, и многие родственники по%BSогали нам всем, чем могли. Мама и старшая сестра Юля с началом весны стали работать в полевой бригаде местного колхоза. Семья наша жила то у одной, то у другой родни, пока председатель колхоза не выделил для нас жилье в виде заброшенной кладовой с худой крышей и без окон.

Летом 1943 года город Старобельск, набитый частями Красной Армии, часто бомбила немецкая авиация. Обычно это были ночные налеты, во время которых немцы вешали на парашютах осветительные бомбы, и от деревни Беседовки весь город вместе со взрывами авиабомб мы видели как на ладони. Однако прицельному бомбометанию мешали наши зенитные батареи, стоявшие на горе над соседней деревней Подгоровкой и остервенело лупившие по невидимым самолетам. Поэтому много бомб попадало в реку Айдар, разделявшую нашу деревню с городом. Утром, вооружившись корзинами, мы со старшей сестрой и с другими жителями деревни Беседовка через лиман (пойму реки) шли на берег Айдара и вылавливали глушенную бомбами рыбу. Часто вся поверхность реки была покрыта мертвой рыбой, и мы в считанные минуты заполняли корзины и тащились с ними домой.

Это было существенным подспорьем в нашем летнем вегетарианском рационе. А нас с 4-х летней сестрой Аней частенько подкармливал о-81татками обеда повар офицерской столовой, которая размещалась в доме нашей тети Ольги – мы жили в ее доме в летние месяцы 1943 года. Его угощенья я, семилетний пацан, добровольно «отрабатывал» тем, что рубил хворост на дрова для печки летней кухни во дворе, где готовились обеды для офицеров.

Осенью 1943 года я пошел в первый класс начальной школы, расположенной в Беседовке на Крейдянке – так называется часть деревни на склоне меловой горы (мел по-украински крейда). В школе было всего две учительницы, из которых одна исполняла обязанности директора школы, но каждая из учительниц вела занятия одновременно сразу в двух классах – одна в объединенных 1-2-х классах, другая в объединенных 3-4-х классах. Поработав с первоклашками и дав им задание, учительница занималась с второклашками, одновременно контролируя работу первоклашек. На всю школу был один букварь, который был расчленен на отдельные листочки. Первоклашек было человек 7-8, и после уроков этот листочек с заданием переходил из рук в руки по очереди, установленной учительницей, которая организовывала выполнение домашних заданий в стенах школы по типу современной «продленки».

Писали на обрывках оберточной бумаги, на старых газетах чернилами, приготовленными из черных ягод бузины. Родители по воскресеньям отправлялись на базар в Старобельске, где у спекулянтов можно было в тридорога купить ученические перья и деревянные ручки, газеты, оберточную бумагу, чернильные таблетки и другие подобные «школьные принадлежности». Зима 1943-1944 года в Беседовке была снежной и морозной, и в свободное от школы время вся деревенская ребятня развлекалась катанием с горок, по льду замерзшей реки Айдар.

После того, как была восстановлена связь с отцом, и он сообщил о том, что хлопочет перед начальством о его возвращении на прежнее место работы в Донбассе, мы по просьбе отца весной 1944 года вернулись в полностью разрушенный поселок Чехирово.

В это время наш отец, как и многие другие кадровые шахтеры, отозванные по приказу И.В. Сталина с фронта, работал в Мосбассе на шахтах, восстановленных после изгнания немецко-фашистских захватчиков в результате битвы под Москвой зимой 1941-1942 гг. На многие годы основным местом его работы стала шахта № 29, расположенная на южной окраине города Донской, а первоначальным местом жительства было шахтерское общежитие в одноэтажном бараке в центре городка. Здесь при коридорной системе в каждой комнате размером 16 – 18 кв. м. жило по 5 человек таких же шахтеров, как он, была общая кухня и «все удобства во дворе».

Но, по рассказам отца, в общежитии шахтеры бывали мало. В те годы на шахтах Мосбасса был введен режим военного времени с удлиненным рабочим днем и часто без выходных, с многочисленными ДПД – днями повышенной добычи, посвященными различным государственно-политическим праздникам – 1 мая, 7 ноября, дням рождения вождей, Дню конституции и т.п. После разгрома немецко-фашистских захватчиков под Москвой и Сталинградом появилось много немецких военнопленных, и многих из них отправили работать на шахтах Подмосковного угольного бассейна. Вокруг города Донской было несколько лагерей для пленных немецких солдат, и эти военнопленные в те годы были основной рабочей силой на шахтах треста «Донскойуголь». Был такой лагерь и в самом городе, около базара.

Из пленных немцев формировались рабочие шахтерские бригады во главе с горным мастером – бригадиром из числа советских кадровых шахтеров. В первое время работы на шахте № 29 такую бригаду немецких рабочих около 30 человек возглавлял и отец. И у его бригады в то время, как и у многих других таких же бригад, был особый режим работы и жизни.

Ранним утром понедельника сотни военнопленных немцев колонами под военным конвоем и под стук деревянных подошв башмаков выводились из лагеря и разводились по шахтам. Здесь они под началом своих бригадиров спускались в шахту на свои участки и оставались там до конца недели. На участках под землей для них были оборудованы спальные места, душевые, в шахте они обеспечивались трехразовым горячим питанием из шахтерской столовой (пища и питьевая вода спускались в шахту в контейнерах – термосах военного образца).

Вместе с немецкой бригадой всю неделю в шахте оставался и бригадир. Рабочий график такой бригады строился так, что в течение суток они работали по 12-14 часов, разбитых на три рабочих цикла по 4-5 часов, прерываемых одночасовыми перерывами для приема пищи и отдыха. К концу субботнего дня бригада поднималась на-гора, немецкие военнопленные строились колонной и уводились под конвоем в лагерь для воскресного отдыха, а бригадир – мой отец «бежал» отдыхать в общежитие.

В понедельник с утра все начиналось сначала – отец за полчаса «пробегал» (проходил быстрым шагом) 3-хкилометровую дистанцию от общежития до шахты № 29, обгоняя идущую туда же колонну военнопленных, где принимал по счету от конвоиров своих подопечных и спускался с ними снова на неделю в шахту.

Такой режим работы сохранялся на шахте довольно долго, но вскоре отец после краткосрочных курсов повышения квалификации в Учебно-техническом комбинате получает повышение – его назначают начальником подготовительного участка на той же шахте № 29.

Став начальником участка, отец перешел на совершенно новый режим работы, который до сих пор поражает меня своей напряженностью и изнурительностью, сохранявшимися и в послевоенное время.

В обязанности начальника участка шахты входило участие в проведении им всех трех сменных нарядов, которые проводились с мастерами смен и другими помощниками начальника участка. На шахте смены начинались в 00 часов ночью (первая смена), в 8.00 – вторая смена и в 16.00 – третья смена. За час до начала каждой смены шахтерские бригады должны были получить задание на смену, спуститься в шахту и приступить к работе на участке. К этому часу надо прибавить еще полчаса, чтобы от дома «пробежать» 3 км до шахты. Чтобы поспеть к утреннему наряду, на вторую смену, отец просыпался в 6.00, на скорую руку собирался, завтракал, в 6.30 выходил из дома и скорым шагом в 7.00 приходил на шахту, проводил наряд и на всю смену вместе с шахтерами спускался в шахту.

Под землей он выяснял состояние дел на своем участке, решал текущие вопросы, уточняя задание для работающей и последующей смены, помогал горным мастерам (бригадирам) в решении тех или иных производственных вопросов на месте. Из шахты он поднимался на-гора за 1,5-2 часа до начала 3-ей смены, чтобы перед проведением наряда успеть встретиться с начальником шахты, главным инженером, другими руководителями и специалистами шахты и решить с ними вопросы, касающиеся работы его участка. В 15.00 начинался наряд для 3-ей смены, после окончания которого смена к 16.00 спускалась в шахту, а начальник участка оставался на поверхности, оформлял всевозможную документацию (нарядные, табельные, больничные листы, заявки на крепежные, строительные и другие материалы, отчеты по их использованию, планово-финансовые и прочие документы). Закончив, по его выражению, «писанину», отец сдавал всю документацию в «контору» (бухгалтерию) и где-то около 19.00 возвращался домой, ужинал и ложился на пару часов поспать. В 22.30 он уже выходил из дома и бежал на шахту проводить наряд для 1-ой (ночной) смены.

Закончив наряд ночной смене, он к часу ночи возвращался домой, спал до 6.00, а в полседьмого утра уже бежал на шахту давать утренний наряд. И так непрерывно многие месяцы и годы подряд, исключая месяц отпуска, который он начал получать лишь в послевоенные годы и проводил обычно в санатории для лечения хронического радикулита, силикоза, «добытых» им еще в первые годы работы в шахте.

Все это я и другие члены нашей семьи узнали от отца потом, когда кончилась война, и отец смог вновь соединиться со своей семьей. И в редкие минуты свободного времени он рассказывал нам о своей работе во время войны. А в далекие годы военного лихолетья мы почти два года ничего не знали о своем отце, точно также как и он о своей семье. И только в начале 1944 года через родственников он нашел нас в своей родной деревне Беседовка около г. Старобельска.

В условиях военного времени как мобилизованный на шахты Мосбасса отец не смог даже на короткое время приехать к нам на Украину. Узнав, что его родная шахта № 14 в Донбассе восстанавливается, он начал хлопотать перед начальством Мосбасса и перед Наркоматом угольной промышленности западных районов СССР о его переводе на прежнее место работы и по месту жительства семьи, в Донбасс. И чтобы его просьба была убедительнее, попросил маму переехать с семьей из деревни на прежнее место жительства, в поселок Чехирово при шахте №14, что мы и сделали весной 1944 года.

Но в поселке после военного смерча не осталось ни одного целого дома. Лишь на местном кладбище чудом сохранилась и пустовала кладбищенская сторожка, которую и заняла наша семья. И 2,5 года мы жили среди могил, заброшенных за годы войны. А рядом с кладбищем, через балку, уже работал вспомогательный ствол шахты №14, дававшей стране бесценный антрацит – красавец уголь! Главный ствол шахты еще не работал, так как были сложности с его восстановлением после затопления и взрыва перед приходом гитлеровцев – оккупанты так и не смогли его восстановить, и начать добычу угля на шахте глубиной больше одного километра!

В момент нашего возвращения на шахте был острый дефицит рабочей силы, поэтому уже через несколько дней после возвращения из деревни мама и старшая сестра устроились на работу на шахте – мама на погрузке угля на шахтном дворе, а сестра была принята учеником машиниста подъема. Как рабочие шахты они получили продовольственные карточки на хлеб, сахар, масло, крупы и другие продукты на себя и на иждивенцев – на меня с младшей сестрой. Рабочим по карточкам полагалось 700 г. хлеба в день, иждивенцам – 400 г.

К этому времени стало налаживаться продовольственное снабжение, появилась государственная торговая палатка, шахтерская столовая, а потом и магазин, в котором можно было отоваривать карточки. Жизнь стала налаживаться, но особенно лучше она стала после того, как мы на прилегающем к кладбищу поле вырастили и убрали в 1944 году свой урожай зерна пшеницы, кукурузы, подсолнечника, фасоли, гороха, тыквы, картофеля, капусты, огурцов и других овощей, на заработанные на шахте деньги купили козу. В магазине по карточкам периодически стали давать американские продукты – мясную тушенку, молочную сгущенку, яичный порошок, а также промтовары – детскую одежду, обувь и пр.  Все это распределялось среди населения по карточкам и талонам.

В шахтерском поселке Чехирово начали строить жилые дома, построили общежитие для завербованных в республиках Средней Азии молодых шахтеров. Начала работать в специально построенном здании поселковая начальная школа, куда меня мама тут же определила во второй класс. Открылся летний кинотеатр, где нам, пацанам, можно было через заборную щель или с высокого дерева посмотреть бесплатно интересные кинофильмы.

Но у меня на такие развлечения времени было мало, так как с 8-летнего возраста на меня легли серьезные домашние заботы. В отсутствии мамы и старшей сестры – они уже работали на шахте – надо было присматривать за 5-летней младшей сестрой Аней. Нужно было обеспечивать печку углем и дровами, собирая их среди отвалов пустой породы на шахтном дворе и перетаскивая их на себе домой через балку – глубокий овраг, поросший лесом, и отделявший наше кладбище от шахты. Наколоть дров, разбить топором большие глыбы угля на мелкие кусочки, растопить печку, натаскать воды из колодца, вскипятить ее в большом чугуне было тоже моей обязанностью.

Чтобы как-то облегчить свою работу по доставке угля и дров с шахты, я увлеченно занимался изобретением и постройкой тачки из подручных материалов, но это плохо получалось, так как я долго не мог найти подходящего колеса. Однажды на шахте я все-таки нашел такое колесо и стал делать тачку. Для того, чтобы укрепить ось с колесом в нижней части продольных деревянных брусьев тачки, надо было на конце каждого из  брусьев под ось сделать отверстие, выжигая его раскаленным болтом.

Раскалив в печке подходящий для этой цели болт до красна, я подхватил его щипцами и стал подносить к месту прожигания. В это время болт вильнулся и готов был выпасть из щипцов. Чтобы этого не произошло, я невольным движением левой руки подставил ее тыльной стороной ладони под раскаленный болт и взвыл от боли. Глубокий и длинный ожог долго не заживал и мучил меня постоянными болями, его несколько месяцев лечили всевозможными мазями. В конце-концов он зажил, а на тыльной стороне левой ладони руки и сейчас можно видеть следы моего «детского технического творчества».

Но особенно трудным и мучительным моим занятием была пастьба наших коз. На всю жизнь у меня за три летних пастбищных периода об этих животных осталось впечатление как об очень хитрых и неукротимых тварях, хотя они и обеспечивали нашу семью молоком.

Казалось, что у нашей Нинки – так звали первую и старшую козу – было только одно на уме – незаметно удрать из стада, забраться в огород, все там сожрать и истоптать. И уследить за этой козой-хитрюгой было сверх моих мальчишеских сил.

Под стать матери были и ее дети, среди которых выделялся сын – цап (козел) Борька, которого я по своей мальчишеской неосмотрительности научил бодаться. И когда Борька через год заматерел и из милого козленка превратился в грозного бодливого козла, от него бегали и взрослые, и дети. Единственное, чего он боялся, так это был хлесткий, с потягом, удар длинного кнута из сыромятной кожи.

Но однажды Борька стал виновником одного происшествия, которое вполне могло закончиться трагически, и в конечном итоге стоило козлу-забияке его жизни.

Рядом с нашей сторожкой на кладбище в землянке жила другая семья – женщина с мамой-старушкой и 4-хлетней дочкой. Зимним солнечным днем мама выпустила свою маленькую дочь погулять. Девочка была одета в какой-то длиннополый пиджак, подпоясанный ремнем.

Так вот – наш Борька умудрился за этот ремень поддеть девочку на рога и долго как куклу таскал ее по двору, пока взрослые, выбежавшие на крик смертельно перепуганной девочки, не сняли ее с рогов. Был грандиозный скандал, и судьба Борьки была решена – пришел какой-то хромоногий мужик и зарезал его на мясо. Несколько месяцев мы благодаря Борьке наслаждались сытной мясной жизнью. А в нашей семье многие годы напоминал об этом забияке и о нашем военном детстве прикроватный коврик, сделанный из его шкуры с белой длинной шерстью.

Другим довольно неприятным воспоминанием о моих «взрослых» занятиях военного и послевоенного детства осталась история с табаком и курением.

Наша мама выращивала, сушила и готовила на продажу тютюн – табак-самосад. Это был дополнительный источник средств для содержания семьи. Пастух, у которого я был в подпасках, молодой и, как я теперь понимаю, развратный парень, научил меня курить, воровать у матери и таскать для него табак. Во всем подражая ему, я с 8 лет курил самокрутки, по-взрослому ругался и оглушительно «стрелял» – щелкал длинным кнутом, гоняясь босиком целый день по выжженной степи за коровами, телятами и шкодливыми козами, пока мой «шеф» в тенистой балке отсыпался после ночных похождений с местными девчатами.

Я был настолько увлечен таким «взрослым» образом жизни и привык к курению, что в отсутствие табака начал собирать окурки около общежития молодых шахтеров, приехавших из Средней Азии.

Мне было уже 10 лет, когда жаркой осенью засушливого 1946 года я в очередной раз насобирал окурков, спрятался в лесополосе, тянувшейся вдоль железной дороги, из окурков выпотрошил их содержимое и сделал цыгарку–самокрутку. Я закурил, успел сделать только две затяжки и … потерял сознание.

Очнулся я в лесополосе, лежа на спине, где-то перед заходом солнца, пролежав без сознания не менее 3 часов. Рядом лежала погасшая самокрутка, в голове стоял туман, в ушах звенело. Я сначала не понимал, где я и что со мной. Потом все вспомнил, и на память пришли также разговоры в поселке о том, что шахтеры из Средней Азии курят какой-то гашиш, который веселит их не хуже самогона. И я понял, какого «тютюна» я накурился. Я еще полежал некоторое время, пока смог встать, и уже в сумерках с трудом добрался до нашей сторожки на кладбище.

Это произошло со мной 70 лет тому назад, но стало хорошим уроком на всю жизнь. С тех пор я никогда не курил, с трудом переношу запах табачного дыма, когда рядом кто-то курит, и никак не могу смириться с тем, что мой сын стал курильщиком. Первые годы я часто с ужасом вспоминал тот случай, долго никому из домашних о нем не рассказывал, и они узнали об этом жестоком уроке только тогда, когда я стал взрослым и однажды рассказал обо всем.

Солнечным утром 9 мая 1945 года мы проснулись в своей кладбищенской сторожке от радостных возгласов нашей мамы, которая возвращалась из магазина, нагруженная продуктами и промтоварами, и сообщила нам об окончании войны. И целый день был радостный праздник в соседнем поселке Тоштовка с митингом, музыкой, песнями, танцами.

И снова ожила надежда, что мы скоро увидим своего отца. А от него с каждым письмом приходила одна и та же неутешительная весть – ему в очередной раз отказали в просьбе о переводе на работу в Донбасс. К тому же зимой 1946 года мама перенесла тяжелую операцию – в результате заболевания щитовидки ей в больнице г. Ворошиловграда пришлось удалять зоб – доброкачественное образование величиной с гусиное яйцо на шее под подбородком, и при операции были задеты жизненно важные центры. Сказались напряженные военные годы, бесконечные стрессы в борьбе за выживание семьи, голод, тяжелый труд на погрузке угля, на огороде, и после операции она стала инвалидом на всю жизнь. А тут еще объявился прежний хозяин кладбищенской сторожки и нас стали выселять из нее чуть ли не под открытое небо.

Встревоженный этими обстоятельствами, отец после очередного отказа о переводе в Донбасс принимает решение забрать семью к себе в г. Донской. И получив, наконец, первый свой послевоенный отпуск, летом 1946 года, в разгар засухи на Украине, он приезжает в Донбасс за семьей. Конечно, трудно описать радость той встречи, которую мы ждали долгие 4 года.

Мы были все счастливы и радостно стали собираться в дорогу. Особых пожитков у нас не было, но в хозяйстве за три года у нас появилось несколько коз, которые обеспечивали нас молоком и мясом. С грустью и сожалением мы распродали свое козье стадо, и в сентябре 1946 года через станцию Попасная выехали всей семьей в город Донской, который тогда вместе с городом Сталиногорск (теперь это город Новомосковск) входил в состав Московской области как стратегически важные для столицы угольные центры.

Сейчас пассажирский поезд расстояние от станции Попасная до Москвы проходит за 16-18 часов. В тот же первый послевоенный год скорости были совсем иные. Во-первых, нам нужно было ехать не до Москвы, а до станции Узловая, что в 10 км от г. Донского и на 180 км южнее Москвы. Во-вторых, прямого поезда до Узловой, а тем более до Донского от станции Попасная не было.

И мы ехали с пересадками так называемыми «рабочими поездами» – предшественниками современных пригородных электричек – с многочасовыми ожиданиями нужного поезда на пересадочных станциях. Из Попасной мы выехали 17 сентября, а в Узловую приехали 24 сентября, то есть в дороге мы были целую неделю. А для отца в дороге была проблема – целую неделю прокормить семью из пяти человек, когда продукты можно было купить по баснословным коммерческим ценам только у спекулянтов на привокзальных рынках. И за эту неделю у отца растаяли почти все денежные сбережения, которые он копил несколько лет.

Уехали мы из выгоревшей, иссушенной жестокой засухой донецкой степи, а приехали в благоухающий зеленью лугов и золотом лесов подмосковный край. В день нашего приезда моросил мелкий осенний дождь, от Узловой до Донского почему-то никакого транспорта не оказалось. И было принято решение добираться до Донского пешком вдоль железнодорожного полотна, так как никакого тяжелого багажа у нас с собой не было – все наши скудные пожитки были в сундуке, который мы отправили отдельным багажом медленной скоростью. Потом, через месяц, мы получили этот сундук, наполовину разграбленный в долгой дороге.

А в тот хмурый сентябрьский день мы шли тропинкой среди свежей зелени придорожной травы, наслаждались прохладой и свежестью влажного воздуха, так непривычного и приятного после южного иссушающего зноя. Через три часа мы добрались до маленького городка Донской и пришли в шахтерское общежитие, где в комнате вместе с отцом жило еще 4 шахтера. С помощью простыни был отгорожен один угол, и за этой импровизированной ширмой каким-то чудом разместилось все наше семейство.

Здесь мы ютились всего неделю, потешая наших новых соседей украинской речью. Почему-то их приводили в восторг такие слова, как «цибуля», «цукор», «пошукать», «сокира», «шо ты робышь?» и другие. А одно из них, услышанное местными мальчишками от старшей сестры в мой адрес – «Володя, принеси сокиру», – стало для меня в мальчишеские годы дразнилкой-прозвищем –«секир-башка».

Через несколько дней после приезда в г. Донской я уже пошел в школу – в 4-й класс Донской средней школы №1. Помню, как на одном из первых уроков классная руководительница Ольга Сергеевна Потапова попросила меня пересказать сказку А.С. Пушкина о попе и его работнике Балде. И весь класс смеялся и долго не мог успокоиться после моего начала: «Пишов поп по базару пошукать кой-якого товару…». И до сих пор мои друзья-одноклассники при встрече вспоминают эти забавные эпизоды из первых лет моей школьной жизни в г. Донской.

Не успели мы отдышаться от изнурительной дороги, как нашу семью на новом месте постиг большой удар. Через несколько дней после нашего приезда в Донской отцу, наконец, пришло разрешение на его перевод с шахты № 29 треста «Донскойуголь» на шахту № 14 в Донбассе. Этого перевода он добивался больше 2 лет. Трудно передать состояние наших родителей после получения этого известия, особенно отца, который буквально посерел и долго не мог оправиться от пережитого потрясения.

Но назад уже хода не было – не было ни средств, ни желания еще раз испытать «прелести» недельного переезда. Да и никто нас там в тот засушливый и голодный 1946 год и не ждал – не было ни жилья, ни близких людей, ни друзей. Через неделю нашего пребывания в г. Донском нам дали комнату в бараке около базара, рядом с лагерем для военнопленных немцев. Мы перезимовали в этом бараке, испытав все «прелести» барачной жизни с насквозь продуваемым и обледенелым коридором, постоянно чадящим печным отоплением и всеми удобствами во дворе. Весной 1947 года нашей семье улучшили жилищные условия – дали две комнаты в трехкомнатной квартире в двухэтажном бараке, рядом с прежним бараком.

Отец и сын

Г.С. Лошаков и В.Г. Лошаков на Судогодском опытном поле. Селивановский район Владимирской области. 1959 год.

И мы навсегда остались в городе Донской, небольшом шахтерском городке, который стал для нас второй малой Родиной. Здесь мы – мои сестры и я – выросли, получили образование, обе сестры вышли замуж, родили и вырастили детей, которые стали достойными людьми. Здесь моя родная Донская средняя школа № 1, которую я с аттестатом зрелости закончил в 1953 года, и из которой  шагнул в интересную и содержательную жизнь, поступив в том же году в Тимирязевку, лучший сельскохозяйственный вуз страны. Но это уже совсем другая история.

Владимир ЛОШАКОВ, Заслуженный деятель науки РФ, профессор, доктор сельскохозяйственных наук.

лошаковКРАТКАЯ СПРАВКА ОБ АВТОРЕ

Лошаков Владимир Григорьевич – Заслуженный деятель науки РФ, профессор, доктор сельскохозяйственных наук. Родился 2 июля 1936 г. в Луганской области, вырос и окончил среднюю школу в Тульской области. После окончания МСХА им. К.А.Тимирязева (1958) получил квалификацию «ученый агроном» и  работал старшим научным сотрудником Судогодского опытного поля по люпинам во Владимирской области (1958-1961). В 1965 г. закончил аспирантуру кафедры земледелия и методики опытного дела МСХА им. К.А.Тимирязева с защитой кандидатской диссертации и был оставлен при этой кафедре, где работал старшим научным сотрудником (1965-1968), ассистентом, старшим преподавателем (1968-1970), доцентом (1970-1983), а после защиты докторской диссертации (1982) – профессором (1983-2010). В 1970-1973 гг. избирался председателем профкома Тимирязевки, в 1986-1999 гг. деканом педфака, в 1993-2007 гг. руководил диссертационным советом академии по агрономическим специальностям.

Прошел научную стажировку по специальности в университетах и научных учреждениях Германии (1963-1964), Швейцарии (1992), Голландии (1994-1995). По линии МСХ СССР был командирован в ФРГ (Бонн), где работал в Посольстве СССР референтом-переводчиком по сельскому хозяйству (1966-1968).

Профессор Лошаков В.Г. – известный ученый в области агрономии. Им разработаны научные основы севооборотов для агроландшафтных систем земледелия, а также вопросы использования промежуточных культур как зеленого удобрения, выдвинуты и научно обоснованы положения о биологизации земледелия Нечерноземной зоны России. По линии ВАСХНИЛ – РАСХН он длительное время участвовал в исследованиях (1968-1990) и руководил (1990-2010) координацией исследований по севооборотам. Им создана своя научная школа – подготовлено 28 кандидатов и докторов наук, сотни высококвалифицированных специалистов – ученых агрономов.

Профессор Лошаков В.Г. является автором 475 публикаций – научных монографий, учебников, учебных пособий и статей по земледелию, по методике преподавания и аграрной педагогики, в том числе 30 – в зарубежных изданиях. Более 40 лет он активно сотрудничал с учеными зарубежных стран, неоднократно участвовал в международных научных конференциях в Австрии, Венгрии, Германии, Голландии, Польше, Чехии, Швейцарии и других странах.

Научно-педагогическая и общественная деятельность Лошакова В.Г отмечена правительственными наградами и другими поощрениями. Ему присвоено почетное звание «Заслуженный деятель науки РФ», он награжден медалями «Ветеран труда», «В память 850-летия Москвы», «Почетный агрохимик», нагрудными знаками Минвуза СССР «За отличные успехи в работе», «За заслуги в аграрной науке и образовании» в честь 100-, 125-, 140- и 150-летия ТСХА,  медалями ВДНХ и ВВЦ, памятной медалью академика А.И.Бараева, Почетными грамотами МСХ РФ, РАСХН, АККОР, Посольства ФРГ в России, Посольства СССР в ФРГ, именной медалью Альбрехта Тэера, медалью Варшавского аграрного университета. Очерк о жизни и деятельности В.Г. Лошакова опубликован в Швейцарской ежегодной энциклопедии «Кто есть кто» за 2012 год, а также  в брошюре «Лошаков Владимир Григорьевич» – биобиблиографии из серии «Ученые ВНИИА» за 2016 год.

Оставив по состоянию здоровья педагогическую работу, В.Г. Лошаков последние 5 лет трудится в качестве главного научного сотрудника ВНИИ агрохимии им. Д.Н. Прянишникова РАН в Москве, и занимается анализом и обобщением результатов многолетних научных исследований в системе Географической сети опытов с удобрениями.

 

Поделиться статьёй